--Вернемся... Не пойдем туда, -- все время умоляя твердил маленький Стенн.
Большой пожимал плечами и все шел вперед. Вдруг им послышалось звяканье ружья.
-- Ложись ничком! -- шепнул большой, и сам лег на землю. Прилег и свистнул. Другой свисток раздался тотчас же над снежным полем. Они стали продвигаться по лугам... Перед самой стеной, в уровень с землей показались вдруг желтые усы из под грязного картуза. Большой прыгнул в траншею и встал рядом с Пруссаком.
-- Это мой брат, -- сказал он, указывая на своего маленького товарища.
Он был такой крошечный, этот Стенн, что Пруссаку пришлось взять его на руки, и на руках приподнять до бреши. С другой стороны стены были всюду большие земляные насыпи, навалены деревья, черные дыры виднелись в снегу, и в каждой черной дыре сидел такой же грязный картуз и такие же желтые усы смеялись при виде проходивших детей.
В одном углу стоял домик садовника, весь укрытый срубленными деревьями. Нижний этаж был занят солдатами. Они играли в карты, варили себе суп на большом, ярко пылавшем огне. Пахло вкусно салом, капустою, какая разница с биваком французов! На верху были офицеры. Слышно было, как они играли на фортепиано и откупоривали бутылки шампанского. Когда Парижане вошли, их встретили взрывом радостных восклицаний. Они достали свои газеты. Потом им дали выпить вина и стали заставлять их рассказывать. Все эти офицеры были гордые и злые на вид; но большой потешал их своими выходками, своими простонародными выражениями. Они хохотали, повторяли за ним его слова, валялись с наслаждением в этой парижской грязи, которую принесли к ним. Маленькому Стенну также хотелось иногда заговорить, показать, что и он не столб какой, но что-то мешало ему. Как раз против него, немного поодаль, сидел Пруссак постарше, но серьезнее других; он читал, или скорее делал вид, что читал, и не сводил глаз с мальчика. Взгляд этот был полон укоризненной нежности, как будто бы у этого человека там всего родной стороне был тоже ребенок одних лет с Стенном и как будто он думал про себя:
"Нет; легче мне было бы умереть, нежели видеть, что сын мой занимается подобным ремеслом"... С этой минуты Стенн почувствовал, что какая-то тяжелая рука налегла ему на сердце и не давала биться.
Он стал пить, чтобы избавиться от этого ощущения. Все завертелось вокруг него. Смутно, среди взрывов грубого хохота слышал он, как товарищ его насмехался над национальными гвардейцами, над их способами учения; как изображал недавнюю схватку в Мара, ночную тревогу на валу. Вдруг большой понизил голос. Офицеры подвинулись ближе к нему и лица приняли серьезное выражение. Негодяй решился предупредить их об атаке вольных стрелков. Весь хмель выскочил разом из головы маленького Стенна; он поднялся; задыхаясь от волнения: Нет, не это, большой!... Я этого не хочу!.."
Но тот только засмеялся и продолжал. Не успел он окончить, как все офицеры поднялись с своих мест. Один из них указал детям на дверь.
-- Можете отправляться, -- сказал он.