-- У Пьеротов?.. Жак!
-- Почему нет?.. Пьерот, правда, не орел, но и не крот. У него много здравого смысла и верного чутья... Камилла же будет прекрасным судьей, хотя и немного пристрастным... Дама высоких качеств много читала... Даже эта старая птица Лалуэт не так ограничен, как это кажется... К тому же у Пьерота в Париже много знакомых, очень почтенных людей, которых можно было бы пригласить на этот вечер... Что ты на это скажешь? Хочешь, я поговорю с ним об этом?..
Идея Жака искать судей в Сомонском пассаже мне не очень улыбалась, но мне так хотелось прочитать мои стихи, что я очень скоро перестал хмуриться и согласился на его предложение. На следующий же день он переговорил с Пьеротами. Очень сомнительно, чтобы Пьерот ясно понял, о чем шла речь, но так как это давало ему повод сделать приятное детям "мадемуазель", то добряк согласился, не раздумывая, и приглашения были тотчас же разосланы.
Никогда еще маленькая желтая гостиная не была свидетельницей такого празднества. Пьерот в мою честь пригласил самых важных лиц из мира торговцев фарфором. Кроме обычных посетителей, были господин и госпожа де Пассажан с сыном -- ветеринаром, одним из лучших учеников альфортской школы; Феррулья младший, масон, прекрасный оратор, имевший чертовский успех в ложе Великого Востока; потом супруги Фужеру с шестью дочерьми, сидевшими все в ряд по росту и напоминавшими собой органные трубы, и, наконец, Феррулья старший, член общества "Каво" [литературный кружок поэтов-песенников], самая знатная персона на этом вечере.
Можете себе представить мое волнение, когда я очутился перед таким внушительным ареопагом [Ареопаг -- высший судебный орган в древних Афинах.]. Так как гостей предупредили, что они должны будут дать свое заключение о поэтическом произведении, то господа сочли своим долгом состроить подходящие для этого случая физиономии -- холодные, равнодушные, без тени улыбки -- и разговаривали между собой шепотом, важно покачивая головами, как судьи. Пьерот, не придававший всему этому такого значения, смотрел на них с удивлением... Наконец все уселись по местам. Я сидел спиной к роялю; против меня, полукругом -- вся моя аудитория, за исключением старика Лалуэта, который грыз сахар на своем обычном месте. После первых шумных минут водворилась тишина, и я начал читать взволнованным голосом свою поэму...
Это была драматическая поэма, носившая громкое название "Пасторальной комедии"... Читатель, конечно, помнит, что в первые дни своего заключения в Сарландском Коллеже Малыш забавлялся тем, что рассказывал своим ученикам фантастические историйки, действующими лицами которых были сверчки, бабочки и разные другие букашки. И вот из трёх таких сказок, переложив их в стихи, я и составил свою "Пасторальную комедию". Моя поэма была разделена на три части, но в этот вечер у Пьеротов я прочел только первую часть. Я прошу позволения вписать сюда этот отрывок "Пасторальной комедии" не как образцовое литературное произведение, но как пояснительный документ к "Истории Малыша". Вообразите себе на минуту, мои дорогие читатели, что, вы сидите полукругом в маленькой гостиной Пьеротов и что Даниэль Эйсет дрожащим от волнения голосом декламирует перед вами:
"ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГОЛУБОГО МОТЫЛЬКА"
Сцена представляет деревенский пейзаж. Шесть часов вечера. Солнце садится. При поднятии занавеса Голубой Мотылек и юная Божья Коровка мужского пола беседуют, сидя на стебле папоротника. Они встретились этим утром и провели весь день вместе. Темнеет. Божья Коровка собирается уходить.
Мотылек.
Как! Ты уже домой!..