К тому же этот период моей жизни, о котором я здесь умалчиваю, не представляет большого интереса для читателя. Это была старая песня: слезы и нищета, неудачи в делах, запоздалые платежи за квартиру, кредиторы, устраивающие сцены; бриллианты матери и серебро, заложенные в ломбарде; дыры на простынях, панталоны в заплатах, всякого рода лишения, ежедневные унижения, вечный вопрос о завтрашнем дне, дерзкие звонки судебных приставов, швейцар, который улыбается, когда мимо него проходят... А потом эти займы, опротестованные векселя, а потом... а потом...
И вот мы уже в 18... году.
В этом году Малыш заканчивал курс.
Это был, если память не изменяет мне, юноша с большими претензиями, всерьез считавший себя философом и поэтом, ростом же не выше сапога и без единого волоса на подбородке.
И вот однажды утром, когда этот великий философ-Малыш собирался уже идти в школу, Эйсет-отец позвал его в магазин и, как только он вошел туда, сказал ему резким голосом:
-- Брось свои книжки, Даниэль, -- ты не пойдешь больше в коллеж.
Заявив это, Эйсет-отец принялся расхаживать по магазину, не говоря ни слова. Он был, видимо, очень взволнован, и Малыш тоже, -- могу вас в этом уверить... После долгого молчания Эйсет-отец опять заговорил.
-- Даниэль, мой мальчик, -- сказал он, -- я должен сообщить тебе неприятную новость... да, очень неприятную... Нам придется расстаться друг с другом и вот почему...
Но в эту минуту громкое, душу раздирающее рыдание раздалось за неплотно затворенной дверью.
-- Жак, ты осёл! -- не повертывая головы закричал господин Эйсет и потом продолжал: