Между тем пунш совершал круговую; пустые стаканы наполнялись, полные осушались, раздавались тосты, возгласы: "о! о!", "а! а!", бильярдные кии мелькали в воздухе, все толкались, громко смеялись, сыпали каламбурами, делали друг другу признания.
Мало-помалу Малыш почувствовал себя смелее; он вышел из своего угла и со стаканом в руке, громко разговаривая, прохаживался по кафе.
Унтер-офицеры были теперь его друзьями. Одному из них он, не краснея, рассказал, что происходит из богатой семьи, но за свойственные молодым людям легкомысленные поступки изгнан из родительского дома; что он временно поступил на службу в коллеж для того, чтобы иметь средства к существованию, но что оставаться там долго он не собирается... Имея таких богатых родителей, понимаете...
Ах, если бы оставшиеся в Лионе могли его слышать в эту минуту!
Но вот она, человеческая натура! Когда в кафе "Барбет" узнали, что я блудный сын, повеса, негодный мальчишка, а вовсе не бедный мальчик, обреченный нищетой на педагогическую деятельность, -- все стали смотреть на меня другими глазами, и самые старейшие унтер-офицеры удостоили меня своим разговором. Больше того: перед уходом Рожэ, учитель фехтования, с которым я накануне подружился, встал и предложил тост за Даниэля Эйсета. Представляете себе, как горд был Малыш!
Этот тост напомнил, что пора расходиться по домам. Было уже без четверти десять, и нужно было возвращаться в коллеж.
Человек с ключами ждал нас у входа.
-- Господин Серьер, -- сказал он моему толстому коллеге, шатавшемуся от выпитого им прощального пунша, -- сейчас вы в последний раз поведете своих учеников в класс. Как только они все там соберутся, мы -- директори я -- представим им нового классного надзирателя.
И действительно, спустя несколько минут директор, господин Вио и новый репетитор торжественно вошли в класс.
Все встали.