Его вид тронул меня, и, устыдившись своей жестокости, я тихонько подозвал его к себе.
На нем была поношенная в красную клетку блуза, точь-в-точь блуза Малыша, какую он носил в Лионе.
Я сразу узнал ее и сказал себе: "Несчастный! И тебе не стыдно! Да ведь это ты себя, Малыша, мучаешь ради забавы". И, в душе обливаясь слезами, я с этой минуты горячо полюбил этого несчастного, обездоленного мальчика...
Увалень уселся на землю, так как у него сильно болели ноги. Я сел рядом и заговорил с ним... Купил ему апельсин... Я готов был омыть ему ноги.
С этого дня Увалень сделался моим другом, и я узнал о нем много трогательного.
Он был сыном кузнеца, который, наслышавшись о благах образования, отказывал себе во всем, бедняга, чтобы поместить своего сына полупансионером в коллеж. Но, увы, Увалень не был создан для школы, и она приносила ему очень мало пользы.
В день его поступления ему дали пропись с палочками и сказали: "Пиши палочки". И весь год Увалень выводил палочки. Но какие!.. Кривые, грязные, прихрамывающие, настоящие палочки Увальня.
Никто им не занимался. Он не принадлежал, собственно, ни к одному классу; обычно он входил в тот, дверь которого была открыта. Один раз его нашли выводящим свои палочки в последнем, старшем классе... Курьезный ученик был этот Увалень!
Я смотрел на него иногда за уроком, когда он, согнувшись в три погибели над тетрадью, обливался потом, пыхтел, высовывал язык, обхватывал перо всей рукой и так на него надавливал, точно хотел пронзить им стол... После каждой палочки он окунал перо в чернильницу, а после каждой строчки прятал язык и отдыхал, потирая руки.
Но с тех пор, как мы стали друзьями, Увалень работал охотнее...