-- Верно... верно...
-- Я думаю то же самое, дорогой коллега.
-- Ну, а я вам говорю, что когда я был еще в главном штабе простым лейтенантом, и когда по воскресеньям я шел по улице в полной форме с моими двадцатью пятью годами и новыми аксельбантами, я подбирал, проходя, те женские взгляды, которые как бы покрывают вас всего с затылка до пяток, те взгляды, которых не дарят густым эполетам моих теперешних лет... Зато теперь, когда я хочу почувствовать теплоту и искренность в одном из этих немых признаний посреди улицы, знаете ли, что я делаю?.. Я беру одного из моих адъютантов, молодого, с белыми зубами и крутой грудью, и доставляю себе удовольствие прогуляться с ним под руку, сто тысяч чертей!
Руместан промолчал вплоть до Парижа. Им снова овладела его утренняя меланхолия, но с примесью злости и негодования против слепой глупости женщин, которые способны влюбляться в болванов и пустоголовых красавцев. Что же особенного было в этом Лаппара, скажите на милость? Не вмешиваясь в споры, он поглаживал свою белокурую голову с фатовским видом, одетый в плотно облегавшее платье, с сильно открытым воротом. Так и хотелось дать ему пощечину. Наверно вот с этим самым видом он пел дуэт из "Мирейль" с маленькой Башельри... его любовницей, всеконечно... Эта мысль возмущала его, но в то же время ему хотелось бы знать, убедиться.
Как только они остались одни, и карета его покатилась к министерству, он спросил грубо, не глядя на Лаппара:
-- Давно ли вы знаете этих женщин?
-- Каких женщин, ваше превосходительство?
-- Ах, господи, мать и дочь Башельри!
Он думал только о них и воображал, что другие также о них думают. Лаппара засмеялся.
О, да! Он давно их знал... они его землячки. Семья Башельри, театр "Фоли" в Бордо -- его лучшие воспоминания первой юности. Когда он был школьником, его сердце билось для мамаши так, что пуговицы его мундира, казалось, должны были отлететь.