Однажды вечеромъ, въ Алжиріи, послѣ дня, проведеннаго на охотѣ, сильная гроза застала меня въ долинѣ Шелифа, въ нѣсколькихъ льё отъ Орлеанвиля. Ни признака деревушки, ни одного каравансераля въ виду. Одни только низенькія пальмы, да чаща мастиковаго кустарника, да вспаханная земля, тянувшаяся до самаго горизонта. Кромѣ того, разбухшій отъ ливня Шелифъ начиналъ бурлить весьма подозрительно, и я рисковалъ провести ночь по колѣна въ водѣ. Къ счастью, сопровождавшій меня гражданскій переводчикъ изъ канцеляріи Миліанахской провинціи вспомнилъ, что по близости отъ насъ обитало племя, ага котораго былъ знакомъ ему, и мы рѣшились идти туда и просить на ночь гостепріимства.
Эти степныя арабскія деревушки такъ спрятаны въ чащѣ кактусовъ и варварійскихъ смоковницъ; ихъ мазанки такія, низенькія, что мы находились уже посреди "дуара" {Дуаръ то же, что у горцевъ аулъ.}, не замѣчая этого. Но что значило это молчаніе? Поздній ли часъ или дождь былъ причиной его? Мѣстечко показалось мнѣ очень унылымъ, словно надъ нимъ тяготѣла какая-нибудь невзгода, остановившая въ немъ всякую жизнь. Въ поляхъ, окружавшихъ деревушку, замѣчалась запущенность. Хлѣбъ и ячмень, убранные въ другихъ мѣстахъ, здѣсь еще лежали на мѣстѣ, начиная гнить. Плуги и ржавыя бороны валялись забытыя подъ дождемъ. Все племя имѣло тоже самый унылый, неряшливо-равнодушный видъ. Даже собаки едва залаяли при нашемъ приближеніи. По временамъ, изъ глубины какой-нибудь мазанки доносились дѣтскіе крики и въ зеленой чащѣ мелькали бритая голова мальчика или дырявый гаикъ старика. Тамъ и сямъ маленькіе ослики дрожали подъ кустомъ. Но ни одной лошади, ни одного человѣка... какъ будто это происходило въ эпоху великихъ войнъ, и всѣ всадники уже нѣсколько мѣсяцевъ были въ отсутствіи.
Въ домѣ ага, походившемъ на длинную ферму, безъ оконъ и съ выбѣленными стѣнами, было такъ же мертво, какъ и во всѣхъ другихъ домахъ. Мы нашли ковюшни отворенными, стойла и ясли пустыми; не было ни одного конюха, чтобы принять у насъ лошадей.
-- Заглянемъ въ мавританскую кофейню, сказалъ мнѣ мой спутникъ.
Такъ называемая "мавританская кофейня" есть нѣчто въ родѣ пріемной комнаты арабскихъ шатленовъ. Это отдѣленіе въ домѣ, предназначенное для проѣзжихъ гостей, гдѣ эти добрые, привѣтливые мусульмане находили возможность выказать свое гостепріимство, не нарушая въ то же время семейной замкнутости, предписываемой закономъ. Мавританская кофейня аги Си-Слимана была отворена и безмолвна, подобно его конюшнямъ. Высокія стѣны, выбѣленныя известкой, воинскіе доспѣхи, страусовыя перья, широкій низкій диванъ, тянувшійся вдоль стѣнъ, все это было вымочено дождемъ, хлеставшимъ въ отворенныя двери. Въ кофейнѣ, однако-же, были люди. Во-первыхъ, служитель кофейни, старый кабилъ въ лохмотьяхъ, сидѣвшій на корточкахъ, съ понуренной головой, передъ потухшей жаровней. Потомъ, сынъ аги, красивый мальчикъ, блѣдный, изнуренный лихорадкой, который, завернувшись въ бурнусъ, отдыхалъ на диванѣ и у ногъ котораго лежали двѣ борзыя собаки.
Когда мы вошли, никто не пошевелился, только одна изъ собакъ подняла голову. Мальчикъ едва взглянулъ на насъ своими прекрасными черными глазами, горѣвшими лихорадочнымъ блескомъ.
-- А Си-Слиманъ? спросилъ переводчикъ.
Кабилъ, поднявъ руку надъ головой, сдѣлалъ неопредѣленный жестъ, указывавшій на дальній горизонтъ. Мы поняли что Си-Слиманъ уѣхалъ куда-то далеко, но такъ какъ ливень мѣшалъ намъ продолжать путь, то переводчикъ, обратясь къ сыну аги, сказалъ ему по-арабски, что мы друзья отца его и просимъ у него убѣжища до завтрашняго утра. Мальчикъ тотчасъ же всталъ, несмотря на недугъ, отдалъ приказаніе служителю и указалъ намъ, съ привѣтливымъ видомъ, на диванъ, какъ бы говоря: "Вы мои гости". Потомъ онъ простился съ нами по-арабски, т. е. наклонивъ голову и поцѣловавъ кончики своихъ пальцевъ, гордо закутался въ свой бурнусъ и вышелъ съ важностью аги и хозяина дома.
Вабилъ, по уходѣ его, подогрѣлъ жаровню и поставилъ на ней два микроскопическихъ чайника. Пока онъ приготовлялъ намъ кофе, намъ удалось выпытать отъ него нѣкоторыя подробности о путешествіи его господина и о причинахъ странной заброшенности, въ которой находилось племя. Кабилъ говорилъ скоро, съ жестами старухи, на своемъ гортанномъ языкѣ; рѣчь его была то стремительна, то прерывалась долгимъ молчаніемъ, во время котораго слышался и шумъ дождя, падавшаго на мозаику внутреннихъ дворовъ, и шипѣніе чайниковъ и вой шакаловъ, въ безчисленномъ множествѣ бродившихъ по равнинѣ.
Вотъ что случилось съ несчастнымъ Си-Слиманомъ. За четыре мѣсяца передъ тѣмъ, въ день 15-го августа {Имянины Наполеона III.} онъ получилъ, наконецъ, орденъ Почетнаго Легіона, котораго добивался такъ долго. Онъ былъ единственный ага во всей провинціи, у котораго его не было. Всѣ другіе были кавалерами и офицерами ордена. Двое или трое изъ нихъ носили даже командорскую ленту, вокругъ своего "гайка", въ которую они, въ невинности души своей, сморкались, какъ мнѣ случалось это видѣть не разъ самому. Си-Слиману, до того времени, препятствовала получить эту награду ссора его съ начальникомъ арабской канцеляріи за партіей бульотты. Военныя власти въ Алжиріи до такой степени поддерживаютъ другъ друга, что, въ теченіи десяти лѣтъ, имя аги вычеркивалось изъ списка представленныхъ къ ордену. И потому вы легко можете себѣ вообразить, какова была радость этого честнаго Си-Слимана, когда утромъ 15-го августа, спагисъ изъ Орлеанвиля принесъ ему маленькій позолоченный футляръ, заключавшій въ себѣ грамату о пожалованіи его кавалеромъ Почетнаго Легіона, и когда любимая изъ четырехъ женъ его, Бая, повѣсила крестъ на его бурнусъ изъ верблюжьей шерсти. Это послужило для племени поводомъ къ безконечному ликованію. Всю ночь не умолкали барабаны и тростниковыя дудки; горѣли потѣшные огни, шла пляска. Барановъ было зарѣзано огромное количество, и для того, чтобы торжество было полное, одинъ знаменитый импровизиторъ изъ Дженеля, сложилъ въ честь Си-Слимана великолѣпнѣйшую кантату, начинавшуюся словами: "Вѣтеръ! запрягай своихъ быстроногихъ коней и неси добрую вѣсть..."