Слухъ объ его несчастіи уже разнесся по городу. Когда онъ проходилъ улицей Бабъ-Азунъ, жиды, смотря на него, посмѣивались Мавританскіе купцы, напротивъ, отвертывались отъ него съ видомъ состраданія и это состраданіе было для него еще тяжелѣе насмѣшекъ. Онъ жался къ стѣнамъ, выбиралъ самые темные переулки. Мѣсто, гдѣ висѣлъ сорванный крестъ, жгло его, какъ открытая рана. И все время онъ думалъ:
"Что скажутъ мои всадники? Что скажутъ мои жены?"
Тогда имъ овладѣвало бѣшенство. Онъ видѣлъ себя проповѣдующимъ священную войну, тамъ на границахъ Марово, вѣчно объятыхъ пламенемъ битвъ и пожаровъ -- или бѣгущимъ по улицамъ Алжира во главѣ своего племени; грабящимъ жидовъ, умерщвляющимъ христіанъ и, наконецъ, погибающимъ посреди этого погрома, который помогъ ему схоронить свой стыцъ. Все казалось ему возможнѣе, чѣмъ возвращеніе къ своему племени... Вдругъ, посреди всѣхъ этихъ плановъ мести, мысль объ emberour'ѣ блеснула ему внезапнымъ свѣтомъ.
Эмберуръ! Для Си-Слимана, какъ и для всѣхъ арабовъ, идея справедливости и могущества резюмировалась въ одномъ этомъ словѣ. Это былъ настоящій глава правовѣрныхъ для этихъ мусульманъ временъ паленія. Другой, тотъ, что въ Стамбулѣ, являлся имъ вдалекѣ, какимъ то не реальнымъ существомъ, чѣмъ-то въ родѣ невидимаго папы, сохранившимъ только духовную власть, а въ наше время извѣстно, что такое эта власть. Но emberour, съ своими большими пушками, съ своими зуавами, съ своимъ желѣзнымъ флотомъ!.. Съ той минуты, какъ Си-Слиманъ вспомнилъ о немъ, онъ считалъ себя спасеннымъ. Императоръ, навѣрное, велитъ возвратить ему крестъ. Стоитъ только съѣздить въ Парижъ, а это дѣло одной недѣли. И Си-Слиманъ такъ вѣрилъ этому, что велѣлъ своимъ всадникамъ ожидать его возвращенія у воротъ Алжира. На другой день, онъ уже плылъ на пароходѣ, сосредоточенный, полный яснаго спокойствія, какъ будто отправлялся на богомолье въ Мекку.
Бѣдный Си-Слиманъ! Четыре мѣсяца прошло со времени его отъѣзда, а въ письмахъ, которыя получали отъ него жены, не было еще и помину о возвращеніи. Цѣлыхъ четыре мѣсяца злополучный ага блуждалъ затерянный въ парижскомъ туманѣ. Вся жизнь его проходила теперь въ томъ, что онъ съ утра до ночи толкался по министерствамъ. Попавшій въ этотъ лабиринтъ французской администраціи, поднимаемый всюду на смѣхъ, отсылаемый изъ канцеляріи въ канцелярію, онъ, въ тщетной погонѣ за аудіенціей, только пачкалъ свои бурнусы, бросая ихъ на ящики съ дровами, стоящіе въ прихожихъ. Вечеромъ можно было видѣть, какъ онъ съ своимъ длиннымъ, печальнымъ лицомъ, съ величавостью, доходившей до комизма, ожидалъ въ конторѣ отель-гарни своего ключа; и потомъ поднимался къ себѣ, утомленный, измученный, но, по прежнему, гордый, и не терявшій надежды возвратить свою утраченную честь.
А между тѣмъ, его всадники, присѣвши на корточки у Бабъ-Азунскихъ воротъ, ожидали его съ восточнымъ фатализмомъ. Ихъ лошади ржали на привязи. Въ деревушкѣ царствовало запустѣніе. Для жатвы недоставало рукъ. Женщины и дѣти считали дни, обращая взоры въ сторону Парижа. Тяжело было видѣть, сколько надеждъ и тревогъ сопряжено было съ этой красной ленточкой, какое раззореніе она повлекла за собой... И когда же это все кончится?
-- Одному Богу извѣстно, говорилъ старый кабилъ, вздыхая; и своей голой рукой указалъ намъ въ отворенную дверь, на маленькій бѣловатый полумѣсяцъ, всходившій надъ унылой и мокрой равниной...
"Отечественные Записки", No 10, 1878