Надъ деревянными, плохо затворявшимися воротами, въ которыя набиралась съ дороги земля, смѣшиваясь съ пескомъ палисадника, давнымъ давно прибитъ былъ ярлыкъ, неподвижно висѣвшій въ лѣтніе, знойные дни, и уныло качавшійся при осеннемъ вѣтрѣ, съ надписью "продается домъ". Судя по молчанію, царствовавшему вокругъ, это значило также: покинутый домъ. И, однакожъ, кто-то жилъ здѣсь. Тонкая струя дыма, выходившая изъ кирпичной трубы, чуть-чуть возвышавшейся надъ стѣной, говорила о чьемъ-то грустномъ, уединенномъ и скромномъ, какъ этотъ дымокъ бѣднаго очага, существованіи. Но въ отверстіе, между скрипѣвшими половинками воротъ, вмѣсто пустоты и запущенности, свидѣтельствующей о продажѣ или отъѣздѣ, виднѣлись вычищенныя дорожки, грядки, лейки около бассейна и садовые инструменты, приставленные къ дому. Это былъ простой крестьянскій домикъ, съ лѣстницей посрединѣ, нижній этажъ котораго выходилъ окнами на солнечную сторону, и имѣлъ видъ какой-то теплицы. На ступенькахъ крыльца стояли стеклянные колпаки, пустые, опрокинутые цвѣточные горшки; другіе, съ геранями и вервенами, разставлены были на бѣломъ, горячемъ пескѣ... Въ саду не было никакой тѣни, за исключеніемъ той, которую давали два три большіе каштана; фруктовыя деревья, въ видѣ опахала или шпалеры распускавшія на солнцѣ свою тощую листву, находились здѣсь, очевидно, только ради плодовъ; далѣе шли грядки съ ягодами, насаженъ былъ горохъ; и посреди всего этого, посреди этой тишины и порядка, старикъ въ соломенной шляпѣ цѣлый день бродилъ по аллеямъ, срѣзывалъ, очищалъ вѣтки, поливалъ цвѣты.
Этотъ старикъ никого не зналъ въ той сторонѣ. Кромѣ булочника, тележка котораго останавливалась у каждыхъ воротъ въ деревущкѣ, никто не заѣзжалъ къ нему. Иногда какой нибудь прохожій, искавшій купить себѣ въ этихъ мѣстахъ, вообще очень плодородныхъ и удобныхъ для разведенія фруктоваго сада, клочокъ земли, увидя ярлыкъ, подходилъ къ воротамъ и звонилъ. Сначала домъ оставался глухъ. При второмъ звонкѣ, раздавался стукъ деревянныхъ башмаковъ; чьи-то шаги медленно приближались. Старикъ, пріотворивъ ворота, сердито спрашивалъ:
-- Что вамъ нужно?
-- Домъ продается?
-- Да... отвѣчалъ старикъ:-- продается, но я предупреждаю васъ, что за него просятъ очень дорого. И его рука, готовая затворить ворота, заграждала ихъ. Взоръ его, дышавшій гнѣвомъ, прогонялъ посѣтителя. И онъ опять оставался одинъ, сторожа, какъ драконъ, свои овощи, свой посыпанный пескомъ дворъ; а прохожій продолжалъ свой путь, спрашивая себя, что это за сумасшедшій, продающій свой домъ, и въ тоже время не желающій съ нимъ разстаться?
Я случайно узналъ эту тайну. Однажды, проходя мимо домика, я услышалъ оживленные голоса, шумъ спора.
-- Надо продать, папаша; надо продать; вы обѣщали.
Старикъ отвѣчалъ дрожащимъ голосомъ.
-- Но я ничего лучшаго не желаю, дѣти мои, какъ продать... Вы видите я прибилъ ярлыкъ.
Я узналъ такимъ образомъ, что его заставляютъ сбыть съ рукъ этотъ любимый уголокъ его сыновья и невѣстки, мелкіе парижскіе лавочники. Зачѣмъ? это было мнѣ неизвѣстно. Но только они очевидно находили, что дѣло тянется слишкомъ долго, и съ этого дня, каждое воскресенье аккуратно являлись въ несчастному старику тормошить его, приставать, чтобы онъ исполнилъ свое обѣщаніе. Съ дороги, посреди этого глубокаго воскреснаго молчанія, когда и самая земля отдыхаетъ послѣ семидневнаго воздѣлыванія и обсѣмененія, я это очень явственно слышалъ. Лавочники разговаривали, спорили между собой. Ихъ крикливые рѣзкіе голоса повторяя на всѣ лады слово "деньги". Вечеромъ, весь этотъ людъ разъѣзжался. Старикъ, проводивъ ихъ до середины дороги, поспѣшно возвращался къ себѣ и затворялъ за собой тяжелыя ворота, счастливый, что передъ нимъ еще цѣлая недѣля отсрочки. На цѣлую недѣлю въ домѣ опять водворялось молчаніе. Въ маленькомъ садикѣ, палимомъ солнцемъ, слышалось только какъ хрустѣлъ песокъ подъ тяжелыми шагами или подъ заступомъ.