Съ каждой недѣлей, однакожъ, старика все болѣе и болѣе торопили. Лавочники не давали ему покоя, пуская въ ходъ всевозможныя средства. Привозили къ нему внучатъ, чтобы соблазнять его.
-- Вотъ, дѣдушка, когда домъ у васъ купятъ, вы будете жить вмѣстѣ съ нами... Какъ намъ всѣмъ будетъ весело!-- И во всѣхъ углахъ шли разговоры; по аллеямъ разгуливали, дѣлая вслухъ вычисленія. Однажды я слышалъ, какъ одна изъ дочерей вскричала: -- Лачуга не стоитъ и двухъ су; она только годна на сломъ.
Старикъ слушалъ молча. О немъ говорила, какъ будто онъ умеръ; объ его домѣ, какъ будто онъ уже разрушенъ. Онъ бродилъ, сгорбившись, со слезами на глазахъ и, по привычкѣ, ища, мимоходомъ, не нужно ли гдѣ отрѣзать засохшую вѣтку, полить цвѣтокъ; чувствовалось, что жизнь его такъ глубоко пустила корни въ этомъ уголкѣ, что онъ никогда не будетъ въ силахъ оторваться отъ него. О дѣйствительно, что ни говорили ему, онъ все оттягивалъ, все отлагалъ отъѣздъ. Лѣтомъ, когда начинали поспѣвать вишни, черная смородина, онъ говорилъ себѣ:-- Подожду сбора... потомъ сейчасъ же продамъ...
Но вотъ кончался сборъ. За вишнями слѣдовали персики, виноградъ, а потомъ поспѣвалъ красивый, темный плодъ кизильника, который срываютъ почти подъ снѣгомъ. Наконецъ, наступала зима. Темныя поля смотрѣли уныло; садъ пустѣлъ. Не было больше ни прохожихъ, ни покупщиковъ. Даже лавочники не являлись по воскресеньямъ. Три долгіе мѣсяца отдыха, для того, чтобы заготовить сѣмена, подрѣзать плодовыя деревья. А между тѣмъ, безполезный ярлыкъ, все виситъ надо воротами, колеблемый вѣтромъ, мокнущій подъ дождемъ.
Наконецъ, семья старика, потерявъ терпѣніе и видя, что онъ дѣлаетъ все возможное, чтобы отбить покупщиковъ, рѣшились на крайнюю мѣру. Одна изъ невѣстокъ поселилась съ нимъ. Это было маленькая женщина, съ утра разодѣтая, и съ тѣмъ притворно-добродушнымъ видомъ, съ той назойливой любезностью и предупредительностью, которыми отличаются магазинщицы. Дорога, казалось, принадлежала ей. Она отворила настежь ворота; громко и много разговаривала; улыбалась прохожимъ, какъ бы говоря:
-- Пожалуйте... посмотрите... этотъ домъ продается.
Кончились всѣ отсрочки для бѣднаго старика. Иногда стараясь забыть, что она находится тутъ, онъ копалъ свои грядки, и снова засѣвалъ ихъ подобно тому, какъ близкіе къ смерти люди строятъ различные планы, чтобъ обмануть свои опасенія. Лавочница все время слѣдила за нимъ, приставала къ нему:
-- Къ чему это? Вы, значитъ, трудитесь для другихъ?
Онъ не отвѣчалъ ей, а продолжалъ работать съ какимъ-то ожесточеннымъ упорствомъ. Запустить свой садикъ -- вѣдь это значило бы ужь отчасти лишиться его, начать отъ него отрываться. На дорожкахъ нигдѣ не пробивалась трава; на розовыхъ кустахъ не было ни одной тунеядной вѣтви.
Но покупщики пока не являлись. Тогда было военное время; и сколько ни стояла лавочница у воротъ, какъ ни умильно посматривала на дорогу, по ней тянулись только возы съ кладью и только пыль летѣла на дворъ. Съ каждымъ днемъ, эта дама становилась все болѣе и болѣе раздражительной. Дѣла требовали ея возвращенія въ Парижъ. Я слышалъ, какъ она осыпала своего свекра упреками, дѣлала ему сцены, хлопала дверяхі. Старикъ ёжился, не говоря ни слова, и утѣшался тѣмъ, что его горошекъ начиналъ всходить. А ярлыкъ всѣ висѣлъ на томъ же мѣстѣ, все гласилъ, что домъ продается.