Въ нынѣшнемъ году, пріѣхавъ въ деревню, я опять увидѣлъ этотъ домъ; но, увы! ярлыка уже не было. Свершилось! домъ продали! Прежнее сѣренькое крыльцо замѣнилось зеленой дверью, только что выкрашенной, съ разукрашеннымъ фронтономъ, и рѣшетчатымъ отверстіемъ, сквозь которое можно было разглядѣть садикъ. Это уже не былъ прежній фруктовый садъ. Тамъ понадѣланы были разныя украшенія въ буржуазномъ вкусѣ; виднѣлись миніатюрныя лужайки, каскады, цвѣтники -- и все это отражалось въ большомъ металлическомъ шарѣ, качавшемся надъ входомъ. Но кромѣ дорожекъ, окаймленныхъ яркими, бросающимися въ глаза цвѣтами, этотъ шаръ отражалъ въ себѣ также двѣ человѣческія фигуры: толстаго старика, съ краснымъ и потнымъ лицомъ, сидѣвшаго въ садовыхъ креслахъ, и непомѣрно толстую даму, которая, запыхавшись и махая лейкой, кричала:
-- Цѣлыхъ четырнадцать вылила на бальзамины!
Надъ домомъ надстроили еще этажъ; садикъ обнесли новой рѣшоткой; и въ этомъ маленькомъ уголкѣ, отдѣланномъ заново, и гдѣ еще пахло краской, брянчало неумолкаемо фортепіано; слышались модныя кадрили и польки, играемыя на публичныхъ балахъ. Эти плясовые мотивы, въ соединеніи съ іюльской пылью, эти яркіе, большіе цвѣты, эта толстая дама, эта чрезмѣрная, и тривіальная веселость, сжимали мнѣ сердце. Я думалъ о бѣдномъ старикѣ, который гулялъ здѣсь, такой счастливый и спокойный; я представлялъ его себѣ въ Парижѣ, съ его соломенной шляпой и спиной стараго садовника, блуждающимъ въ заднихъ комнатахъ какого нибудь магазина... скучнымъ, застѣнчивымъ, чуть не плачущимъ, между тѣмъ, какъ его торжествующая невѣстка сидитъ въ новой конторѣ, гдѣ звенятъ деньги ихъ маленькаго торговаго дома.
"Отечественные Записки", No 10, 1878