Она знала кухню хорошо, знала множество рецептовъ сѣверныхъ и южныхъ кушаній, разнообразныхъ, какъ ея репертуаръ народныхъ пѣсенъ, которыя послѣ обѣда, снявъ фартукъ и повѣсивъ его за дверь запертой кухни, она пѣла низкимъ, нѣсколько утомленнымъ, но по-прежнему страстнымъ голосомъ.
Внизу шумѣла, катилась рѣкой, улица. Холодный дождь стучалъ по цинковой крышѣ балкона, Госсэмъ, грѣя передъ огнемъ ноги, развалясь въ креслѣ, смотрѣлъ въ окна вокзала напротивъ на чиновниковъ, гнувшихъ спины надъ бумагами, подъ бѣлымъ свѣтомъ лампъ, съ огромными рефлекторами.
Ему было хорошо, и онъ позволялъ убаюкивать себя. Былъ ли онъ влюбленъ? Нѣтъ; но онъ былъ благодаренъ за любовь, которою его окружали, за всегда ровную нѣжность. Какъ могъ онъ такъ и долго лишать себя этого счастья изъ боязни -- надъ которой онъ теперь смѣялся -- быть одураченнымъ, попасть въ западню? Развѣ жизнь его была чище, когда онъ переходилъ отъ одной женщины къ другой, ежеминутно рискуя своимъ здоровьемъ?
Никакой опасности и въ будущемъ. Черезъ три года, когда онъ уѣдетъ, разрывъ произойдетъ самъ собою, безъ потрясеній. Фанни все объяснено заранѣе; они говорили объ этомъ, какъ о смерти, какъ объ отдаленной, роковой, но неизбѣжной вещи. Остается лишь горе его домашнихъ, когда они узнаютъ, что онъ живетъ не одинъ, гнѣвъ отца, суроваго и быстраго на рѣшенія...
Но какъ они узнаютъ? Жанъ ни съ кѣмъ не видится въ Парижѣ. Его отецъ, "консулъ", какъ его звали, былъ весь годъ занятъ надзоромъ за имѣніемъ, которое онъ улучшалъ, и упорнымъ уходомъ за виноградными лозами. Мать, больная, не могла безъ посторонней помощи сдѣлать ни шага, ни движенія, предоставляя Дивоннѣ веденіе хозяйства, уходъ за его близнецами-сестричками, Мартой и Маріей, внезапное рожденіе которыхъ навсегда отняло у нея силы. Что касается дяди Сезэра, мужа Дивонны, то это былъ взрослый ребенокъ, котораго никуда не пускали одного.
Фанни знала теперь всю семью. Когда Жанъ получалъ письма изъ Кастеле, съ припискою внизу крупными буквами, сдѣланною маленькими пальчиками сестеръ, Фанни читала письмо черезъ его плечо и умилялась вмѣстѣ съ нимъ. О ея прежней жизни онъ ничего не зналъ и не спрашивалъ. Онъ обладалъ прекраснымъ и безсознательнымъ эгоизмомъ юности, безъ всякой ревности, безъ всякаго безпокойства. Полный собственной жизни, онъ расплескивалъ ее черезъ край, мечталъ вслухъ, говорилъ о себѣ, межъ тѣмъ какъ она оставалась безмолвною.
Такъ протекали дни и недѣли, въ счастливомъ спокойствіи, которое однажды было нарушено однимъ обстоятельствомъ, сильно взволновавшимъ ихъ, хотя и на разный манеръ. Ей показалось, что она беременна, и она заявила ему объ этомъ съ радостью, которую онъ могъ только раздѣлить... Въ сущности, онъ испугался. Ребенокъ въ его годы!.. Что онъ будетъ съ нимъ дѣлать?.. Долженъ ли онъ признать его своимъ?.. И какое обязательство между нимъ и этою женщиной! Какія осложненія въ будущемъ!
Внезапно ему представилась цѣпь, тяжелая, холодная, замкнутая. Ночью онъ не спалъ, такъ же, какъ и она; лежа рядомъ на широкой постели, оба бодрствовали, съ открытыми глазами, мысленно витая за тысячу верстъ одинъ отъ другого.
По счастью, эта ложная тревога разсѣялась, и они вновь принялись за свою мирную, изящно-замкнутую жизнь. Затѣмъ, когда зима кончилась и вернулось настоящее солнце, жилище ихъ стало еще красивѣе и просторнѣе, благодаря балкону подъ навѣсомъ. Вечеромъ они обѣдали на балконѣ, подъ сводомъ зеленоватаго неба, по которому зигзагами проносились ласточки.
Съ улицы къ нимъ доносились горячій воздухъ и шумъ сосѣднихъ домовъ; но за то малѣйшее дуновеніе вѣтерка всецѣло принадлежало имъ, и они цѣлыми часами забывались, прижавшись другъ къ другу, ничего не видя. Жанъ припоминалъ такія же ночи на берегу Роны, мечталъ объ отдаленныхъ консульствахъ въ жаркихъ странахъ, о палубахъ отплывающихъ кораблей, гдѣ вѣтеръ будетъ дуть съ такою же непрерывностью, какъ тотъ, отъ котораго дрожала занавѣска балкона. И когда она, съ невидимою ласкою, шептала у его губъ: "Любишь ли ты меня?.." Онъ долженъ былъ очнуться и видимо вернуться изъ далека, чтобы отвѣтить: "О, да, я люблю тебя"... Вотъ что значитъ любить молодого; у нихъ голова занята слишкомъ многимъ!...