-- Милый мой, не смѣйтесь... Все, что я имѣю, все, что я изъ себя представляю -- медали, кресты, Академію, Институтъ -- все отдалъ бы я за эти волосы, за этотъ загорѣлый цвѣтъ лица...-- Затѣмъ, обратясь съ обычною рѣзкостью къ Госсэну, спросилъ:
-- А гдѣ же Сафо, что вы съ нею сдѣлали?.. Отчего ея не видно?
Жакъ взглянулъ на него широко раскрытыми глазами, не понимая.
-- Развѣ вы уже разошлись съ нею? -- и, глядя на остолбенѣвшаго Жана, нетерпѣливо прибавилъ: -- ну, Сафо... Фанни Легранъ... помните, Виль-д'Аврэ...
-- О, все это давно кончено...
Какъ выговорилъ онъ эту ложь? Вслѣдствіе какого-то стыда, какой-то неловкости при этомъ имени, данномъ его любовницѣ; быть можетъ, стѣсняясь говорить о ней съ другими мужчинами, а, быть можетъ, изъ желанія узнать о ней вещи, которыя ему безъ этого не разсказали бы.
-- А-а... Сафо?.. Развѣ она еще живетъ? -- разсѣянно, спросилъ Дешелеттъ совершенно опьяненный счастьемъ видѣть вновь ступени Мадлэны, цвѣточный рынокъ, длинный рядъ бульваровъ между двумя рядами зеленыхъ букетовъ.
-- Какъ! вы не помните ее у себя въ прошломъ году?.. Она была великолѣпна въ одеждѣ египтянки... А нынѣшнею осенью, утромъ, я засталъ ее за завтракомъ съ этимъ красивымъ юношей у Ланглуа; вы сказали бы, что это новобрачные, всего двѣ недѣли какъ повѣнчавшіеся.
-- Сколько ей можетъ быть лѣтъ? Съ тѣхъ поръ, какъ мы ее знаемъ...
Каудаль поднялъ голову, припомнмая:-- Сколько лѣтъ?.. Сколько?.. Въ пятьдесятъ третьемъ году, когда она позировала мнѣ для моей статуи, ей было семнадцать; теперь семьдесятъ третій годъ. Вотъ и считайте! -- вдругъ глаза его заблистали:-- Ахъ! если бы вы видѣли ее двадцать лѣтъ тому назадъ!.. Длинная, тонкая, шея рѣзко очерченныя губы, высокій лобъ... руки, плечи, нѣсколько худыя, но это такъ шло къ знойному темпераменту Сафо!... А какая женщина, какая любовница!.. Чего только не было въ этомъ тѣлѣ, созданномъ для наслажденія, какого только огня нельзя было высѣчь изъ этого кремня, изъ этого дивнаго инструмента, въ которомъ не было ни одного недостатка!.. "Полная лира"!.. какъ говорилъ о ней Ля-Гурнери. Жанъ, поблѣднѣвъ, спросилъ: