Лично Дешелеттъ не игралъ большой роли въ той вакханаліи, которая бушевала день и ночь у него въ домѣ. Неутомимый кутила, онъ вносилъ въ общее веселье какое-то холодное неистовство, неопредѣленный взоръ, улыбающійся, словно одурманенный гашишемъ, но невозмутимо ясный и спокойный. Преданный другъ, раздававшій деньги безъ счета, онъ относился къ женщинамъ съ презрѣніемъ восточнаго человѣка, сотканнымъ изъ вѣжливости и снисходительности; и изъ женщинъ, посѣщавшихъ его домъ, привлеченныхъ его огромнымъ состояніемъ и прихотливо-веселою средою, въ которой онъ жилъ, ни одна не могла похвастаться тѣмъ, что была его любовницей долѣе одного дня.
-- Тѣмъ не менѣе онъ, добрый человѣкъ... прибавила египтянка, дававшая эти разъясненія Госсэну. Вдругъ, прерывая самое себя, она воскликнула: Вотъ и вашъ поэтъ!
-- Гдѣ?
-- Прямо противъ васъ... Одѣтъ деревенскимъ женихомъ...
У молодого человѣка вырвался вздохъ разочарованія. Его поэтъ! Этотъ толстый мужчина, потный, лоснящійся, старавшійся казаться изящнымъ, въ воротничкѣ съ острыми концами и въ затканномъ цвѣтами жилетѣ Жано... Ему вспомнились безнадежные вопли, переполнявшіе "Книгу Любви", которую онъ не могъ читать безъ легкаго лихорадочнаго трепета; и онъ невольно продекламировалъ вполголоса:
Pour animer le marbre orgueilleux de ton corps,
Ojsapho, j'ai donné' tout le sang de mes veines...
Она съ живостью обернулась, звеня своимъ варварскимъ головнымъ уборомъ, и спросила:
-- Что вы читаете?
-- Стихи Ла-Гурнери; онъ былъ удивленъ, что она не знаетъ ихъ.