Большая дача, великолѣпно отдѣланная и меблированная, въ которой потолки и зеркальные простѣнки отражали искристый блескъ воды, стояла на берегу Ангіенскаго озера, передъ громадной лужайкой, спускавшейся къ бухтѣ, гдѣ покачивалось нѣсколько яликовъ и лодокъ; роскошныя грабовыя аллеи парка уже трепетали ранней зеленью и цвѣтущею сиренью. Корректная прислуга и безупречныя аллеи, гдѣ нельзя было найти ни сучка, дѣлали честь двойному надзору Розаріо и старухи Пиларъ.
Всѣ сидѣли уже за столомъ, когда они появились, цѣлый часъ проплутавъ вслѣдствіе неточнаго адреса, вокругъ озера, по переулкамъ между садовыми рѣшетками. Смущеніе Жана достигло высшей степени отъ холоднаго пріема хозяйки, взбѣшенной тѣмъ, что ихъ пришлось ждать, и необычайнаго вида старыхъ вѣдьмъ, которымъ Роза представила его крикливымъ голосомъ уличной торговки. То были три "звѣзды", какъ называютъ себя извѣстныя кокотки -- три развалины, блиставшія когда-то при Второй Имперіи, съ именами столь же знаменитыми, какъ имена великихъ поэтовъ или полководцевъ: Вильки Кобъ, Сомбрёзъ, Клара Дефу. Разумѣется, звѣзды эти блестѣли какъ и раньше, разодѣтыя по послѣдней модѣ, въ весеннихъ туалетахъ, изящныя, нарядныя отъ воротничка до ботинокъ; но, увы, какія увядшія, намазанныя, и реставрированныя! Сомбрёзъ, съ мертвыми глазами безъ вѣкъ, вытянувъ губы, ощупью искала свою тарелку, вилку, стаканъ; Дефу -- громадная, угреватая, съ грѣлкой подъ ногами, разложила на скатерти жалкіе, подагрическіе, искривленные пальцы, унизанные сверкающими перстнями, надѣвать и снимать которые было такъ трудно и сложно, какъ разбирать звенья римскаго фокуса; а Кобъ,-- тоненькая, съ моложавой фигурой, что дѣлало еще болѣе отвратительной ея облысѣвшую голову больного клоуна, прикрытую парикомъ изъ желтой пакли. Она была разорена, имущество ея было описано, и она отправилась въ послѣдній разъ въ Монте-Карло попытать счастья; вернулась оттуда безъ гроша, воспылавъ страстью къ красивому крупье, не захотѣвшему ее знать. Роза, пріютившая ее у себя и кормившая, чрезвычайно хвалилась этимъ.
Всѣ эти женщины были знакомы съ Фанни и покровительственно привѣтствовали ее: "Какъ поживаете, милая?" Фанни, съ скромномъ платьѣ, по три франка за метръ, безъ драгоцѣнностей, кромѣ красной броши Кейпера, выглядѣла "новенькой" среди этихъ престарѣлыхъ чудовищъ полусвѣта, казавшихся еще страшнѣе отъ окружавшей ихъ роскоши, при отраженномъ блескѣ воды и неба, проникавшемъ вмѣстѣ съ весеннимъ ароматомъ въ окна и двери столовой.
Тутъ же была старуха Пиларъ, "обезьяна", она называла себя на своемъ франко-испанскомъ жаргонѣ -- настоящая макака, съ шероховатой безцвѣтной кожей, съ выраженіемъ злой хитрости на морщинистомъ лицѣ, съ остриженными въ кружокъ сѣдыми волосами, и одѣтая въ старое черное атласное платье, съ голубымъ матросскимъ воротникомъ.
-- Наконецъ, господинъ Бичито...-- сказала Роза, заканчивая представленіе своихъ гостей, и показывая Госсэну лежавшій на скатерти комъ розовой ваты съ дрожащимъ подъ нимъ хамелеономъ.
-- А меня не слѣдуетъ развѣ представить? -- спросилъ съ напускною веселостью высокій господинъ, съ сѣдѣющими усами и съ нѣсколько чопорной осанкой, въ свѣтломъ пиджакѣ и стоячемъ воротничкѣ.
-- Правда... забыли:-- Татава, сказали, смѣясь, женщины. Хозяйка дома небрежно назвала его фамилію. То былъ Де-Поттеръ, извѣстный композиторъ, авторъ "Клавдіи" и "Савонароллы"; Жанъ, лишь мелькомъ видѣвшій его у Дешелетта, былъ пораженъ почти полнымъ отсутствіемъ духовныхъ чертъ въ наружности великаго артиста, съ правильнымъ, но неподвижнымъ, словно деревяннымъ лицомъ, безцвѣтными глазами, съ печатью безумной, неизлечимой страсти, державшей его уже много лѣтъ около этой развратной твари; эта страсть заставила его покинуть жену и дѣтей, и стать прихлебателемъ въ домѣ, на который онъ просадилъ уже часть своего огромнаго состоянія и театральныхъ заработковъ, и гдѣ съ нимъ обращались хуже, чѣмъ съ лакеемъ. Нужно было видѣть, какъ выходила изъ себя Роза при его попыткахъ вступить въ разговоръ, какимъ презрительнымъ тономъ она приказывала ему молчать. И Пиларъ всегда поддерживая дочь, прибавляла внушительно:
-- Помолчи, пожалуйста, милый.
Жанъ сидѣлъ за столомъ рядомъ съ Пиларъ, ворчавшей и чавкавшей, во время ѣды, какъ животное, и жадно заглядывавшей въ его тарелку; это изводило молодого человѣка, уже и безъ того раздраженнаго безцеремоннымъ тономъ Розы, задѣвавшей Фанни, вышучивавшей музыкальные вечера въ пансіонѣ и наивность несчастныхъ иностранцевъ, принимавшихъ управительницу за разорившуюся свѣтскую даму. Казалось, что бывшая наѣздница, заплывшая нездоровымъ жиромъ, съ тысячными брилліантами въ ушахъ, завидовала подругѣ, ея молодости и красотѣ, которыя невольно сообщались ей ея молодымъ и красивымъ любовникомъ; но Фанни не раздражалась, а наоборотъ, забавляла весь столъ, представляя въ каррикатурномъ видѣ обитателей пансіона: перуанца, съ закатываньемъ глазъ, высказывавшаго ей свое страстное желаніе познакомиться съ извѣстной "кокоткой", и молчаливое ухаживанье голландца, сопѣвшаго, какъ тюлень, за ея стуломъ: "Угадайте, что стоитъ въ Батавіи картофель?"
Госсэнъ не смѣялся; Пиларъ тоже была серьезна, то присматривая за дочернимъ серебромъ, то рѣзкимъ движеніемъ набрасываясь вдругъ на свой приборъ, или на рукавъ сосѣда, въ погонѣ за мухой, которую предлагала, бормоча нѣжныя слова: "ѣшь, милочка, ѣшь красавецъ" отвратительному животному, лежавшему на скатерти, сморщенному и безформенному, какъ пальцы старой Дефу.