Любуясь ею въ этомъ мирномъ салонѣ, при мягкомъ свѣтѣ лампъ подъ абажуромъ, пока она разливала чай, аккомпанировала на роялѣ молодымъ дѣвушкамъ и давала имъ совѣты, словно старшая сестра, онъ находилъ странное удовольствіе припоминать ее иною, такой, какой она приходила къ нему по воскресеньямъ утромъ, вся промокшая отъ дождя; дрожа отъ холода, но не подходя къ ярко пылавшему камину, затопленному ради ея прихода, она поспѣшно раздѣвалась и бросалась въ широкую постель, прижимаясь къ любовнику. Какія объятія, какія ласки! Ими вознаграждалось нетерпѣніе цѣлой недѣли, лишеніе испытываемое каждымъ изъ нихъ, и сохранявшимъ ихъ любви ея жизненность.
Проходили часы, они не знали счета времени и до вечера не покидали постели. Ничто не соблазняло ихъ; ни развлеченія, ни визиты къ друзьямъ, будь то даже Эттэма, которые изъ экономіи рѣшили переселиться за городъ. Послѣ завтрака, поданнаго тутъ же, они слушали, притаясь, и не дивигаясь, воскресный шумъ парижской толпы, слонявшейся по улицамъ, свистки поѣздовъ, грохотъ переполненныхъ экипажей; только крупныя капли дождя, падавшія на цинковую крышу балкона, да ускоренное біеніе ихъ сердецъ, отмѣчали это отсутствіе жизни, это незнаніе времени, вплоть до сумерекъ.
Наконецъ газъ, зажженный напротивъ, бросалъ блѣдный отсвѣтъ на обои; надо было вставать, такъ какъ Фанни должна была возвращаться къ семи часамъ. Въ полутьмѣ комнаты, пока она надѣвала непросохшіе отъ ходьбы башмаки, юбки и платье управительницы -- черный мундиръ трудящихся женщинъ -- всѣ непріятности, всѣ униженія казались ей еще болѣе тяжкими и жестокими.
Вокругъ была любимая обстановка, мебель, маленькая умывальная комната, напоминавшая ей прежніе счастливые дни, и это еще усиливало ея печаль... Она съ трудомъ отрывалась: "Идемъ!" Чтобы подольше остаться вмѣстѣ, Жанъ провожалъ ее до пансіона; они медленно, прижавшись другъ къ другу, возвращались по аллеѣ Елисейскихъ Полей; фонари, возвышавшаяся Тріумфальная Арка, да двѣ-три звѣздочки на темномъ небѣ, казались фономъ діорамы. На углу улицы Перголезъ, вблизи пансіона, она приподнимала вуалетку для послѣдняго поцѣлуя, и онъ оставался одинъ, растерянный, съ отвращеніемъ къ квартирѣ, куда возвращался какъ можно позже, проклиная свою бѣдность и злобствуя на родныхъ въ Кастеле за ту жертву, на которую онъ обрекъ себя ради нихъ.
Въ теченіе двухъ или трехъ мѣсяцевъ они вели невыносимое существованіе, такъ какъ Жанъ долженъ былъ сократить и посѣщенія отеля, вслѣдствіе сплетенъ прислуги, а Фанни все больше и больше раздражалась на скупость матери и дочери Санчесъ. Она втихомолку подумывала о возобновленіи своего маленькаго хозяйства и чувствовала, что возлюбленный ея тоже выбился изъ силъ; но ей хотѣлось, чтобы онъ первый заговорилъ объ этомъ.
Въ одно апрѣльское воскресенье, Фанни явилась болѣе нарядная, чѣмъ обыкновенно въ круглой шляпкѣ, въ весеннемъ, простомъ туалетѣ -- она была небогата -- хорошо облегавшемъ ея стройную фигуру.
-- Вставай скорѣе, поѣдемъ завтракать на дачу...
-- На дачу?..
-- Да, въ Ангіенъ, къ Розѣ... Она пригласила насъ обоихъ...
Сначала онъ отказался, но Фанни настояла. Никогда Роза не простила бы ему отказа. -- Ты долженъ согласиться ради меня... Кажется, я, съ своей стороны, не мало дѣлаю.