Улыбаясь, она показывала вязальный крючекъ, которымъ двигала неловко, словно маленькая дѣвочка. Она прежде терпѣть не могла вязанья; чтеніе, рояль, папироска или стряпня съ засученными рукавами любимаго блюда -- другихъ занятій у нея не было.
Но что было дѣлать здѣсь? О роялѣ, стоявшемъ въ гостинной, нечего было и думать, она цѣлый день неотлучно должна быть въ конторѣ... Романы? Она знала такъ много настоящихъ приключеній! Тоскуя по запрещенной папироскѣ, она стала вязать кружева; давая работу рукамъ, вязанье оставляетъ свободу мысли -- и Фанни поняла пристрастіе женщинъ къ различнымъ рукодѣліямъ, которыя раньше презирала.
Пока она неловко старалась нацѣпить петлю, со вниманіемъ неопытной вязальщицы, Жанъ наблюдалъ ее, спокойную, въ простомъ платьѣ со стоячимъ воротничкомъ, гладко зачесанными волосами на круглой, античной головкѣ, съ видомъ благоразумнымъ и безупречнымъ. По улицѣ, въ направленіи шумныхъ бульваровъ, непрерывно тянулся рядъ экипажей, въ которыхъ высоко сидѣли извѣстныя, роскошно одѣтыя кокотки; казалось, Фанни безъ сожалѣнія смотрѣла на эту выставку торжествующаго порока; вѣдь и она могла бы занять въ ней мѣсто, которымъ пренебрегла ради него. Только бы онъ согласился хоть изрѣдка видаться съ ней, а она ужъ сумѣетъ справиться со своею рабской жизнью и даже найти въ ней привлекательныя стороны...
Всѣ обитатели пансіона обожали ее. Иностранки, лишенныя вкуса, слѣдовали ея совѣтамъ при покупкѣ нарядовъ; по утрамъ она давала уроки пѣнія старшей изъ дѣвицъ-перуанокъ и указывала мужчинамъ, какую книгу прочесть, какую пьесу посмотрѣть въ театрѣ; мужчины осыпали ее знаками вниманія и предупредительности, особенно голландецъ, жившій во второмъ этажѣ. -- Онъ усаживается на этомъ мѣстѣ, гдѣ ты сидишь и смотритъ на меня, пока я не скажу: "Кейперъ, вы мнѣ надоѣли". Тогда онъ отвѣчаетъ: "Хорошо" и уходитъ... Онъ преподнесъ мнѣ эту маленькую коралловую брошь... Она стоитъ пять франковъ, и я приняла ее, лишь бы отъ него отвязаться.
Вошелъ лакей и поставилъ подносъ съ посудой на круглый столикъ, слегка отодвинувъ растеніе. -- Я обѣдаю здѣсь, одна, за часъ до общаго обѣда.-- Она указала на два блюда изъ довольно длиннаго и обильнаго меню. Завѣдующая хозяйствомъ имѣла право лишь на супъ и на два блюда.-- Ну и подлая же Розаріо!.. Хотя въ концѣ-концовъ я предпочитаю обѣдать здѣсь; не надо разговаривать и я прочитываю твои письма,-- они замѣняютъ мнѣ собесѣдника.
Она прервала себя, чтобы достать скатерть и салфетки; ее безпокоили ежеминутно; то приходилось отдать приказаніе, то отворить шкафъ, то удовлетворить какое-либо требованіе. Жанъ понялъ, что, оставаясь дольше, онъ стѣснилъ бы ее; къ тому же ей стали подавать обѣдъ, и маленькая, жалкая порціонная чашка, дымившаяся на столѣ, навела обоихъ на одну и ту же мысль, на одно и то же сожалѣніе о былыхъ совмѣстныхъ обѣдахъ!
-- До воскресенья... до воскресенья... тихонько повторяла она, отпуская его. Въ присутствіи служащихъ и сходившихъ по лѣстницѣ нахлѣбниковъ они не могли обнять другъ друга; Фанни взяла его руку, и долго держала ее у своего сердца, какъ бы желая впитать его ласку.
Весь вечеръ и всю ночь онъ думалъ о ней, страдая за ея рабскую приниженность передъ подлой хозяйкой и ея жирной ящерицей; голландецъ тоже смущалъ его, такъ что до воскресенья онъ не жилъ, а мучился. На дѣлѣ, этотъ полу-разрывъ, долженствовавшій безъ потрясеній подготовить конецъ ихъ связи, оказался для Фанни ножомъ садовода, оживляющимъ гніющее дерево. Почти ежедневно писали они другъ другу записки, полныя нѣжности, которыя диктуются нетерпѣніемъ влюбленныхъ; или же онъ заходилъ къ ней послѣ службы для тихой бесѣды въ конторѣ, за вязаньемъ.
Говоря о немъ въ пансіонѣ, она какъ то сказала: "Одинъ изъ моихъ родственниковъ"... и подъ защитой этой неопредѣленной клички онъ могъ провести иногда вечеръ въ ихъ гостинной, словно за тысячу верстъ Парижа. Онъ познакомился съ семьей перуанцевъ, съ ихъ безчисленными барышнями, всегда безвкусно одѣтыми въ яркіе цвѣта, и возсѣдавшими вдоль стѣнъ гостинной точь-въ-точь какъ попугаи на насѣстѣ; онъ слушалъ игру на цитрѣ расфуфыренной Минны Фогель, напоминавшей обвитую хмелемъ жердь, и видѣлъ ея молчаливаго брата; больной страстно покачивалъ головой въ тактъ музыкѣ и перебиралъ пальцами воображаемый кларнетъ -- единственный инструментъ, на которомъ ему позволено было играть; игралъ въ вистъ съ голландцемъ, толстымъ, лысымъ и грязнымъ; голландецъ бывалъ во всѣхъ странахъ и плавалъ по всѣмъ океанамъ, но когда его спрашивали объ Австраліи, гдѣ онъ недавно провелъ нѣсколько мѣсяцевъ, то онъ отвѣчалъ, вытаращивъ глаза:-- Угадайте, что стоитъ въ Мельбурнѣ картофель?..-- дороговизна картофеля былъ единственнымъ, обстоятельствомъ, поразившимъ его въ чужихъ краяхъ.
Фанни была душою этихъ собраній, болтала, пѣла, играя роль освѣдомленной и свѣтской парижанки; окружавшіе ее чудаки не замѣчали въ ней слѣдовъ богемы и мастерской, или же принимали ихъ за утонченныя манеры. Она поражала ихъ своими связями со знаменитостями литературнаго и артистическаго міра; а русской дамѣ, сходившей съ ума по Дежуа, сообщила подробности о его манерѣ творить, о количествѣ чашекъ кофе, выпиваемыхъ имъ за ночь, о точной цифрѣ гонорара, уплаченнаго издателемъ "Сендринетты" за этотъ трудъ, обогатившій его. Успѣхи любовницы исполняли Госсэна гордостью, такъ что, забывая свою ревность, онъ готовъ былъ за свидѣтельствовать ея слова, если бы кто-нибудь въ нихъ усумнился.