(Изъ "Писемъ съ моей мельницы").
-- Письмо, дядя Азанъ?
-- Письмо, сударь, изъ Парижа...
Онъ гордился тѣмъ, что оно изъ Парижа, то есть дядя Азанъ, но не я. Что-то мнѣ говорило, что это посланіе изъ улицы C.-Жакъ, такъ неожиданно и чѣмъ свѣтъ упавшее ко мнѣ на столъ, заставитъ меня потерять цѣлый день. Я не ошибся. Судите сами.
"Ты долженъ оказать мнѣ услугу, другъ мой. Ты запрешь свою мельницу на весь день и отправишься въ Эгьеръ. Эгьеру мѣстечко, находящееся въ трехъ или четырехъ льё отъ тебя. Стало быть, это прогулка. Прійдя туда, ты спросишь Сиротскій монастырь. Первый домъ послѣ монастыря будетъ низенькій домикъ съ сѣрыми ставнями и садикомъ позади. Ты войдешь не постучавшись, дверь всегда отперта, и, войдя, крикнешь погромче: "Здравствуйте, добрые люди! Я другъ Мориса." Тогда ты увидишь двухъ стариковъ, но старыхъ, престарыхъ... простирающихъ къ тебѣ руки изъ глубины своихъ креселъ -- и ты обнимешь ихъ отъ меня крѣпко на-крѣпко, какъ будто бы они были твои. Потомъ, вы разговоритесь. Они будутъ тебѣ говорить обо мнѣ, только обо мнѣ; будутъ разсказывать всякія глупости, которыя ты будешь слушать, не смѣясь. Вѣдь ты не станешь смѣяться? Да? Это мои дѣдушка и бабушка, два существа, для которыхъ я -- все, и которые не видѣли меня уже десять лѣтъ. Десять лѣтъ -- это долго! Но что будешь дѣлать! Парижъ меня держитъ... а ихъ лѣта такія, что еслибъ они поѣхали повидаться со мной, то развалились бы дорогой. къ счастью, ты находишься тамъ, мой милый мельникъ, и, цѣлуя тебя, бѣдные старики будутъ думать, что цѣлуютъ меня самого. Я такъ часто говорилъ имъ о тебѣ и о нашей дружбѣ, которая...
-- Чортъ побери дружбу! Сегодня такая великолѣпная погода, но не для того, чтобъ бродить по дорогамъ; слишкомъ сильный мистраль и слишкомъ жаркое солнце. Настоящій провансальскій день. Когда пришло это проклятое письмо, я уже выбралъ себѣ пріютъ между двумя скалами, гдѣ намѣревался провести день, какъ ящерица, упиваясь солнечнымъ свѣтомъ и слушая пѣніе сосенъ... Но что будешь дѣлать! Я заперъ, ворча, свою мельницу, взялъ палку, трубку и пустился въ путь.
Я пришелъ въ Эгьеръ около двухъ часовъ. Деревушка была пуста; всѣ люди были въ полѣ. Въ побѣлѣвшей отъ пыли листвѣ придорожныхъ вязовъ, кричали кузнечики. На площади мэріи грѣлся на солнцѣ оселъ, стая голубей сидѣла на церковномъ колодцѣ, но указать мнѣ дорогу къ Сиротскому монастырю было некому. Къ счастью, передо мной предстала старая фея. Она, согнувшись, пряла въ дверяхъ своего дома Я сказалъ ей, чего я ищу, и такъ какъ эта фея была очень могущественна, то ей стоило только поднять веретено свое и сиротскій монастырь очутился у меня передъ глазами, какъ по волшебству. Это былъ большой, темный и непривѣтливый домъ, казалось, очень гордившійся тѣмъ, что надъ его стрѣльчатымъ порталомъ возвышается старинный крестъ изъ краснаго песчаника, съ нѣсколькими латинскими словами вокругъ. Рядомъ съ этимъ домомъ я замѣтилъ другой, поменьше. Сѣрыя ставни... садъ позади... Я сейчасъ же узналъ его и вошелъ не постучавшись. Я всю жизнь буду видѣть передъ собой этотъ длинный, прохладный, тихій корридоръ, со стѣнами, выкрашенными розовою краской, садикъ мелькавшій въ глубинѣ его, сквозь цвѣтную, свѣтлую штору и по стѣнамъ въ медальонахъ полинявшіе цвѣты и скрыпки. Мнѣ казалось, что я вхожу къ какому нибудь старому бальи временъ Седэна. Въ концѣ корридора, налѣво, въ отворенную дверь, слышался стукъ маятника и дѣтскій голосъ, читавшій по складамъ, останавливаясь на каждомъ словѣ: "То-гда свя-той И-риней вос-клик-нулъ: я пше-ни-ца Го-спо-да и дол-женъ бы-ть смо-лотъ зу-ба-ми сихъ жи-вот-ныхъ..." Я тихонько подошелъ къ двери и посмотрѣлъ.
Въ тишинѣ и полусвѣтѣ маленькой комнаты, старичокъ съ розовыми щеками, весь до конца пальцевъ въ морщинкахъ, сиделъ въ креслахъ, съ раскрытомъ ртомъ и положивъ руки на колѣна. У ногъ его дѣвочка въ синемъ платьѣ, въ большой пелеринкѣ и маленькомъ чепчикѣ -- одежда монастырскихъ сиротокъ -- читала житіе св. Иринея, въ книгѣ, которая была толще ея. Это чтеніе произвело чудотворное дѣйствіе на весь домъ. Старить скалъ въ своемъ креслѣ, мухи на потолкѣ, канарейки на окнѣ, въ своихъ клѣткахъ. Большіе стѣнные часы тоже храпѣли. Во всей комнатѣ бодрствовала только полоса свѣта, падавши сквозь закрытыя ставни, прямая и бѣлая, полная живыхъ блестокъ и кружащихся пылинокъ. Посреди всеобщей дремоты, дѣвочка продолжала читать торжественнымъ голосомъ: "И тот часъ же два льва бро-си-лись на не то и рас-тер-за-ли его." Въ эту минуту я вошелъ.
Еслибы львы, растерзавшіе св. Иринея, ворвались въ эту комнату, они произвели бы не больше переполоха, чѣмъ я. Настоящій театральный эффектъ! Дѣвочка вскрикнула, толстая кошка упала, мухи, канарейки проснулись, часы забили, старикъ вскочилъ, испуганный, и самъ я, нѣсколько смущенный, остановился на порогѣ, закричавъ громко: "Здравствуйте, добрые люди! А другъ Мориса".
О! тогда... Еслибъ вы видѣли тогда бѣднаго старика! Еслибъ вы видѣли, какъ онъ бросился ко мнѣ съ распростертыми объятіями, какъ цѣловалъ меня, жалъ мнѣ руки, какъ бѣгалъ по комнатѣ, словно потерянный, восклицая: -- Господи! Господи! Всѣ морщины на лицѣ его смѣялись. Онъ раскраснѣлся. Онъ бормоталъ:-- Ахъ, скажите! ахъ, другъ Мориса! и потомъ кликнулъ: Маметта!