Мышиная бѣготня въ корридорѣ... Отворяющаяся дверь... Это Маметта. Нельзя себѣ представить ничего милѣе этой маленькой старушки, въ высокомъ чепцѣ, въ свѣтло-коричневомъ платьѣ и съ вышитымъ носовымъ платкомъ, который она, по старинной модѣ, держала въ рукѣ, чтобъ оказать мнѣ почетъ. И какъ они походили другъ на друга! Въ чепцѣ съ желтыми оборками, онъ могъ бы также назваться Маметтой. Но только настоящая Маметта, должно быть, много плакала въ своей жизни. У ней было еще больше морщинокъ, нежели у другой. При ней находилась также, какъ и при немъ, никогда не покидавшая ее сиротка въ саней пелеринкѣ. И эти старички, охраняемые этими сиротками, представляли, по истинѣ, нѣчто трогательное.
Маметта, войдя, начала было дѣлать мнѣ большой реверансъ, но старикъ одной фразой подрѣзалъ ея реверансъ. "Это другъ Мориса". И вотъ она задрожала, заплакала, уронила платокъ, и вся покраснѣла еще больше, чѣмъ онъ. Ахъ, эти старики! Всего то у нихъ одна капля крови въ жилахъ, но при малѣйшемъ волненіи, она бросается имъ въ лицо. "Скорѣй, скорѣй стулъ!" говоритъ она своей дѣвочкѣ. "Открой ставни!" кричитъ старичокъ своей. Потомъ, каждый изъ нихъ беретъ меня за одну руку, и оба ведутъ къ окну, которое отворили настежъ, чтобъ лучше меня разглядѣть.
Они придвинули свои кресла; я помѣстился въ серединѣ, на складномъ; дѣвочки стали позади насъ и допросъ начался. "Здоровъ ли онъ? Что онъ дѣлаетъ? Зачѣмъ не ѣдетъ? Хорошо ли ему живется? И пошли, и пошли. И такъ цѣлые часы".
Я отвѣчалъ какъ могъ на всѣ ихъ вопросы, сообщилъ имъ о своемъ другѣ подробности, которыя зналъ, выдумывалъ тѣ, которыхъ не зналъ, и главное остерегался признаться, что я никогда не замѣчалъ, плотно ли затворяются его окна и какого цвѣта въ его комнатѣ обои.
-- Обои въ его комнатѣ?.. Голубыя, сударыня, свѣтло голубыя, съ гирляндами.
-- Въ самомъ дѣлѣ! восклицала бѣдная старушка, растроганная; и, обращаясь къ мужу, прибавляла:-- вѣдь онъ такой милый!
-- О! да. Это безподобный малый, повторялъ тотъ съ энтузіазмомъ. И все время, пока я говорилъ, они покачивали головами, тонко посмѣивались, подмигивали другъ другу, дѣлали другъ другу знаки... Иногда старикъ наклонялся ко мнѣ, чтобъ сказать: "Говорите громче... она немножко туга на ухо". А она съ своей стороны: "Пожалуйста, погромче, онъ не совсѣмъ хорошо слышитъ." Тогда я возвышалъ голосъ; и оба благодарили меня улыбкой. И въ этихъ поблекшихъ улыбкахъ, которыя, наклоняясь ко мнѣ, казалось, искали въ глазахъ моихъ образъ дорогого Мориса, я самъ, весь взволнованный, узнавалъ этотъ образъ, неопредѣленный, почти неуловимый; я какъ будто видѣлъ своего друга, улыбавшагося мнѣ вдалекѣ... въ туманѣ...
Вдругъ старикъ выпрямился на своемъ креслѣ:
-- Маметта! А вѣдь онъ, пожалуй, еще не завтракалъ?
И Маметта, въ испугѣ воздѣвъ руки къ небу, воскликнула: