Наконецъ, послѣ долгихъ усилій, удалось достать знаменитую банку, и вмѣстѣ съ ней старый серебренный бокалъ, принадлежавшій Морису, когда онъ былъ ребенкомъ. Мнѣ наполнили его вишнями до верху. "Морисъ такъ любилъ эти вишни!" И, подчуя меня, старикъ говорилъ мнѣ на ухо, голосомъ лакомки: "Вы счастливы, что можете кушать ихъ... Это приготовляла жена моя... Вы увидите, какъ это вкусно..."
Увы! Жена его приготовляла ихъ, но забыла подсластить. Что хотите! Люди подъ старость дѣлаются разсѣянны. Онѣ были ужасны, ваши вишни, моя бѣдная Маметта; но это не помѣшало мнѣ доѣсть все до конца, не моргнувши.
По окончаніи обѣда, я всталъ, чтобы проститься съ хозяевами. Имъ хотѣлось бы, чтобъ я еще немножко побылъ у нихъ и поговорилъ объ миломъ Морисѣ; но наступалъ вечеръ; до мельницы было далеко. Нужно было идти.
Старикъ всталъ въ одно время со мной. "Маметта! мое платье! Я хочу проводить его до площади." Хотя Маметта, безъ сомнѣнія, въ глубинѣ души своей, думала, что ужь слишкомъ свѣжо для того, чтобы провожать меня до площади, но, однакожъ, она не выказала этого, и только, помогая ему надѣвать кафтанъ, великолѣпный кафтанъ цвѣта испанскаго табаку, съ перламутровыми пуговицами, доброе созданіе сказала вполголоса:-- Ты вѣдь не поздно вернешься, не правда ли?-- А онъ съ лукавой усмѣшкой отвѣчалъ ей: "Хе, хе, хе... не знаю... можетъ быть..." И они смотрѣли другъ на друга, смѣясь; и синія дѣвочки, видя, что они смѣются, засмѣялись также; и канарейки, въ своемъ уголкѣ, смѣялись по своему. Между нами, мнѣ кажется, что они всѣ немножко опьянѣли отъ запаха вишенъ.
Ночь наступала, когда мы вышли съ дѣдушкой. Синяя дѣвочка слѣдовала за ними, на далекомъ разстояніи, для того, чтобы проводить назадъ старичка. Но онъ не видалъ ея; и гордился тѣмъ, что идетъ со мной подъ руку, какъ настоящій мужчина. Маметта, сіяющая, смотрѣла на насъ съ своего крыльца; и при этомъ покачивала головой, какъ бы говоря: А старичокъ-то мой... еще ходитъ!..
"Отечественные Записки", No 10, 1878