-- Да, мне не раз приходило это на ум, -- ответила Метта, покачав головой. -- Впрочем, наверняка я ничего не знаю, и мне кажется то одно, то другое. Может быть, отец купил на них те большие серебряные часы, которые до сих пор хранятся у нас... Но едва ли так.
-- Часы не стоят и четвертой части пропавших денег, мама.
-- Верно, верно. А отец был такой расчетливый и благоразумный, что не стал бы бросать деньги на ветер.
-- Не понимаю, откуда взялись эти часы, -- пробормотал Ганс.
Метта покачала головой и печально взглянула на мужа, тупо смотревшего на пол. Гретель стояла около него со своим вязаньем.
-- Мы никогда не узнаем этого, Ганс, -- сказала мать. -- Я несколько раз показывала их отцу, но он ничего не помнит. Для него все равно -- что часы, что картофелина. Придя в ту ужасную ночь домой к ужину, он дал мне часы и сказал, чтобы я спрятала и хорошенько берегла их. Он хотел прибавить еще что-то, но в эту самую минуту прибежал Брум Клаттербуст и закричал, что плотине грозит опасность. Ах, какая страшная буря была тогда! Отец сейчас же схватил свои инструменты и ушел. С тех пор я уже никогда не видела его прежним разумным человеком. Его принесли в полночь с расшибленной, окровавленной головой. Через некоторое время горячка прошла, но безумие осталось. Оно даже увеличивается с каждым днем. Мы никогда не узнаем, откуда взялись часы.
Все это Ганс давно знал. Он видел, как в тяжелые минуты, когда приходила крайняя нужда, мать вынимала эти часы из сундука, с тем чтобы продать их. Но как ни сильно было искушение, она каждый раз мужественно преодолевала его и снова прятала их.
-- Нет, Ганс, -- говорила она. -- Я не могу нарушить волю отца. Потерпим как-нибудь, ведь мы еще не умираем с голоду.
Ганс вспомнил эти слова теперь и глубоко вздохнул.
-- Ты хорошо сделала, что сберегла часы, мама. Другая на твоем месте давно бы продала их.