Кучер весь надулся от важности и погрузился в еще более глубокое молчание.
-- Эй ты, старая подушка для булавок, знай я, что ты в силах разинуть рот, я сбегал бы домой -- вон туда! -- и приволок бы тебе ломоть имбирной коврижки.
"Старой подушке для булавок" не было чуждо ничто человеческое... За долгие часы ожидания бедняга жестоко проголодался. После слов Янзоона на его лице появились признаки оживления.
-- Правильно, старина, -- продолжал искуситель. -- Ну, скорей... Что нового? Старик Бринкер помер?
-- Нет... выздоровел! Пришел... в себя, -- произнес кучер.
Он выпаливал слова одно за другим, словно выпускал пули из ружья. И, как пули (выражаясь образно), они поразили Янзоона Кольпа.
Мальчишка подпрыгнул как подстреленный:
-- Черт побери! Не может быть!
Кучер поджал губы и бросил выразительный взгляд на ветхое жилище молодого господина Кольпа.
В эту минуту Янзоон завидел вдали кучку мальчиков. Громогласно окликнув их, на манер всех мальчишек его склада, живут ли они в Африке или Японии, в Амстердаме или Париже, он удрал к ним, позабыв о кучере, о коврижке, обо всем, кроме удивительной новости.