-- Благослови тебя бог, -- всхлипывал Рафф, целуя ее вновь и вновь. -- Я и забыл об этом!
Вскоре он снова поднял глаза и бодро заговорил:
-- Как же мне не узнать ее, вроу... -- сказал он, сжимая руками милое юное личико и глядя на дочь с таким выражением, словно воочию видел, как она растет, -- как же мне не узнать ее! Те же голубые глаза и те же губки! И... ах! я помню даже ту песенку, что она пела, когда едва стояла на ножках. Но это было давно, -- со вздохом добавил он, мечтательно глядя на девочку, -- давным-давно, и все это прошло.
-- Вовсе нет! -- с жаром воскликнула тетушка Бринкер. -- Неужто ты думаешь, я позволила бы ей позабыть эту песенку?.. Гретель, дочка, спой-ка ту старинную песню -- ту, что ты поешь с раннего детства!
Рафф Бринкер устало опустил руки и закрыл глаза. Но так отрадно было видеть улыбку, блуждавшую на его губах, пока голос Гретель обволакивал его, как благовонное курение...
Гретель только напевала -- она не знала слов.
Любовь побудила ее непроизвольно смягчать каждый звук, и Рафф готов был поверить, что его двухлетняя крошка снова рядом с ним.
Как только Гретель допела песенку, Ханс взобрался на деревянный табурет и начал рыться в посудном шкафу.
-- Осторожней, Ханс! -- сказала тетушка Бринкер, которая, при всей своей бедности, всегда была аккуратной хозяйкой. -- Осторожней! Направо стоит вино, а сзади белый хлеб.
-- Не бойся, мама, -- ответил Ханс, шаря в глубине на верхней полке, -- я ничего не уроню.