-- Мне кажется, я с этой работой справлюсь, -- сказал Ханс, -- хоть я и не учился ремеслу резчика.
-- А я так совершенно уверен, что справитесь, -- сердечно ответил Питер. -- Вы найдете все нужные вам инструменты в мастерской. Она вон там -- едва видна за деревьями, хоть они и осыпались. Летом, когда живая изгородь покрыта листьями, мастерской отсюда совсем не видно... Как чувствует себя ваш отец сегодня?
-- Лучше, мейнхеер... силы прибывают к нему с каждым часом.
-- В жизни я не слыхал о таком удивительном случае! Этот суровый старик Букман поистине замечательный врач!
-- Ах, мейнхеер, -- с жаром проговорил Ханс, -- этого мало! Он не только замечательный врач -- он добрый человек! Если бы не доброе сердце меестера и не его великое мастерство, мой бедный отец и до сих пор жил бы во тьме. Я считаю, -- добавил он, и глаза у него загорелись, -- что медицина -- самая благородная наука!
Питер пожал плечами:
-- Может, она и очень благородная, но мне она не совсем по вкусу. Доктор Букман, конечно, мастер своего дела. Ну, а что касается его сердца... избавьте меня от таких сердец.
-- Почему вы так говорите? -- спросил Ханс.
В эту минуту из соседней комнаты неторопливо вышла дама. Это была мевроу ван Хольп, в роскошнейшем чепце и длиннейшем атласном переднике, обшитом кружевами. Она чинно кивнула Хансу, когда тот отошел от камина и отвесил ей самый вежливый поклон, на какой только был способен.
Питер сейчас же подвинул к камину дубовое кресло с высокой спинкой, и его мать уселась. По бокам камина стояло два больших обрубка пробкового дерева. Питер подставил один из них под ноги матери.