-- Ах, вот как! -- проговорила тетушка Бринкер, у которой словно гора с плеч свалилась. -- Слушай, Ханс, тебе ни за что не справиться с таким куском. Но ничего, цыпленок, ты ведь долго постился... Гретель, возьми-ка еще ломтик колбасы: от нее у тебя кровь разольется по щекам.
-- Ой, ой, мама! -- расхохоталась Гретель, поспешно протягивая свою тарелку. -- У девочек кровь не разливается по щекам... ты хотела сказать, что на моих щеках расцветут розы... Ведь так говорят, Ханс? Розы?
Пока Ханс спешил проглотить громадный кусок, что бы дать подходящий ответ на этот поэтический вопрос, тетушка Бринкер быстро разрешила спор.
-- Ну, розы или кровь, -- сказала она, -- для меня все едино, лишь бы румянец опять украсил твое светлое личико. Довольно того, что мать у тебя бледная, изможденная, но...
-- Да что ты, вроу! -- торопливо перебил ее Рафф. -- Ты сейчас свежей и румяней обоих наших цыплят вместе взятых.
Это замечание, хотя оно и вовсе не подтверждало, что вновь пробудившийся ум Раффа достаточно ясен, тем не менее доставило тетушке Бринкер величайшее удовольствие. Итак, обед прошел чрезвычайно приятно.
После обеда заговорили о часах, и, как следовало ожидать, стали строить догадки насчет таинственных букв. Ханс отодвинул свой табурет и уже собирался уходить к мейнхееру ван Хольпу, а мать его встала, чтобы положить часы на прежнее место, как вдруг послышался стук колес по мерзлой земле.
Кто-то постучал в дверь и тотчас же открыл ее.
-- Входите, -- нерешительно проговорила тетушка Бринкер, торопливо стараясь спрятать часы к себе за лиф. -- А, это вы, мейнхеер! Добрый день! Отец уже почти поправился, как видите. Стыдно принимать вас в такой убогой лачуге, мейнхеер, да и со стола еще не убрано...
Доктор Букман вряд ли слышал извинения хозяйки. Он, видимо, спешил.