-- Да, тут написано Бирмингам, -- ответил Питер. -- Очевидно, это тот Бирмингам, что в Англии.
-- Я знаю этого человека, -- сказал Бен, обращаясь к Ламберту. -- От его фабрики до нашего дома и четырех миль не будет. Странный человек... все молчит, как устрица, совсем не похож на англичанина. Я не раз видел его. Серьезный такой, с очень красивыми глазами. Как-то раз он ко дню рождения Дженни сделал по моему заказу превосходный футляр для письменных принадлежностей. Он вырабатывает бумажники, футляры для подзорных труб и всякого рода изделия из кожи.
Бен говорил по-английски, поэтому ван Моунен перевел его слова для сведения всех заинтересованных лиц, отметив про себя, что ни Рафф, ни его вроу, видимо, отнюдь не чувствовали себя несчастными, хотя Рафф весь дрожал, а глаза у тетушки Бринкер были полны слез.
Можете мне поверить, доктор от слова до слова выслушал всю историю, когда поздно вечером приехал вместе с Хансом.
-- Молодые люди ушли уже давно, -- сказала тетушка Бринкер, -- но, если поторопиться, их нетрудно будет отыскать, когда они вернутся с лекции.
-- Это верно, -- промолвил Рафф, кивнув: -- вроу всегда попадает в самую точку. Хорошо бы, мейнхеер, повидать молодого англичанина раньше, чем он позабудет о Томасе Хигсе. Это имя, видите ли, легко ускользает из памяти... Невозможно удержать его ни на минуту. Откуда ни возьмись, оно вдруг налетело на меня и ударило, как копер сваю, а мой парень записал его. Да, мейнхеер, я бы на вашем месте поспешил потолковать с англичанином: он много раз видел вашего сына. Подумать только!
Тетушка Бринкер подхватила его слова:
-- Вы легко узнаете мальчика, мейнхеер, -- он в одной компании с Питером ван Хольпом, а волосы у него вьются, как у иностранцев. И вы послушали бы, как он говорит: так-то громко да быстро, и все по-английски! Но для вашей чести это не помеха.
Доктор взял шляпу и собрался уходить. Лицо его сияло. Он пробормотал, что "это, конечно, в духе моего сорванца -- принять дурацкое английское имя", потом назвал Ханса "сын мой", чем донельзя осчастливил юношу, и выбежал из дома с живостью, отнюдь не подобающей такому знаменитому доктору.
Недовольный кучер утешился, высказав по дороге домой, в Амстердам, все, что у него было на душе. Доктор сидел в углу кареты и не мог услышать ни слова, поэтому кучеру теперь выпал очень удобный случай обругать людей, которые ни капельки не считаются ни с кем и вечно требуют лошадей по десяти раз за ночь.