Между тем Ханс думал только о том, как счастлив "Томас Хигс", что снова может сделаться ассистентом меестера, а тетушка Бринкер тихонько вздыхала, жалея, что мать Лоуренса умерла и не может полюбоваться на такого прекрасного молодого человека, -- вздыхала и удивлялась, почему доктор Букман ничуть не огорчен тем, что его серебряные часы так потускнели. Он носит часы с тех самых пор, как получил их от Раффа, это ясно. А куда же он девал золотые, которые носил раньше?
Свет падал прямо на лицо доктора Букмана. Какой у него был довольный вид! Как он помолодел и повеселел! Его глубокие морщины разгладились. Он смеялся, говоря отцу семейства:
-- Ну разве я не счастливый человек, Рафф Бринкер? В этом месяце мой сын продаст свою фабрику и откроет склад товаров в Амстердаме. Теперь я буду даром получать футляры для очков.
Ханс встрепенулся:
-- Склад товаров, мейнхеер! Но разве Томас Хигс... то есть ваш сын... не будет вашим ассистентом по-прежнему?
По лицу меестера промелькнула тень, но, сделав над собой усилие, он улыбнулся и ответил:
-- Нет, с Лоуренса этого довольно. Он хочет остаться коммерсантом.
Лицо Ханса выразило такое удивление и разочарование, что доктор добродушно спросил его:
-- Что же ты умолк, дружок? Разве быть коммерсантом позор?
-- Н-нет, не позор, мейнхеер, -- запинаясь, ответил Ханс, -- но...