-- Но что?
-- То, другое призвание гораздо лучше, -- ответил Ханс, -- гораздо благороднее! Я думаю, мейнхеер, -- добавил он горячо, -- что быть врачом... лечить больных и увечных, спасать человеческую жизнь, уметь делать то, что вы сделали для моего отца, -- это самое лучшее, что есть на земле!
Доктор строго взглянул на него. В этом взгляде Хансу почудилось осуждение. Щеки его запылали, горячие слезы навернулись ему на глаза.
-- Скверное занятие, мой мальчик, эта медицина, -- сказал доктор, все еще хмурясь: -- она требует великого терпения, самоотвержения и упорства.
-- Конечно, требует! -- сказал Ханс, снова загораясь. -- Она требует и знания и благоговения перед человеком. Ах, мейнхеер, может быть, у этого призвания есть свои трудности и свои недостатки... Впрочем, вы не всерьез осуждаете медицину. Нет, это великое и благородное призвание, а не скверное! Простите меня, мейнхеер, -- не мне говорить так смело.
Доктор Букман был явно недоволен. Он повернулся спиной к юноше и вполголоса заговорил с Лоуренсом. Тетушка Бринкер, найдя нужным сделать строгое предупреждение Хансу, нахмурила брови. Знатные господа, как ей достаточно хорошо известно, не любят, когда бедняки им перечат, подумала она.
Меестер обернулся:
-- Сколько тебе лет, Ханс Бринкер?
-- Пятнадцать, мейнхеер, -- ответил тот, вздрогнув.
-- Ты хотел бы стать врачом?