-- Ах, мейнхеер, случилось несчастье... Но рассказывать долго, а я и так задержался. Я спешу в Лейден, к знаменитому доктору Букману...
-- К доктору Букману? -- удивленно переспросил Питер.
-- Да. И мне нельзя терять ни минуты. До свидания!
-- Подождите, я тоже направляюсь туда... Вот что, ребята: давайте-ка вернемся в Хаарлем, хорошо?
-- Хорошо! -- громко закричали мальчики и пустились в обратный путь.
-- Слушайте... -- начал Питер, придвигаясь поближе к Хансу, и оба они покатили рядом, так легко и свободно скользя по льду, как будто и не чувствовали, что движутся, -- слушайте, в Лейдене мы остановимся, и если вы идете туда только затем, чтоб пригласить доктора Букмана, то хотите -- я сделаю это за вас? Ребята, наверное, слишком устанут сегодня, чтобы бежать так далеко, но я обещаю вам повидать доктора завтра рано утром, если только он в городе.
-- Ну, этим вы действительно помогли бы мне! Не расстояния я боюсь -- боюсь оставлять мать одну.
-- Разве она больна?
-- Нет, не она -- отец. Вы, должно быть, слышали об этом; слышали, что он душевнобольной вот уже много лет... с тех самых пор, как была построена большая мельница Схолоссен. Но телом он всегда был здоров и крепок. А вчера вечером мать стала на колени перед камином, чтобы раздуть огонь в торфе. У отца ведь только и есть одна радость: сидеть и смотреть на тлеющие угли, и мать то и дело раздувает их поярче, чтобы доставить удовольствие больному. И вот не успела она пошевельнуться, как отец бросился на нее, словно великан, и пихнул ее чуть ли не в самый огонь; а сам все смеялся и тряс головой... Я был на канале, как вдруг услышал крик матери и побежал к ней. Отец не выпускал ее из рук, и платье на ней уже дымилось. Я попытался затушить огонь, но отец оттолкнул меня одной рукой. Будь в доме вода, мне удалось бы залить пламя... А отец все время смеялся таким страшным смехом, почти беззвучно, только лицо у него кривилось... Тогда -- это было ужасно, но не мог же я допустить, чтобы мать моя сгорела, -- я ударил его... Ударил табуретом. Он отпихнул меня. Платье мамы уже загоралось... Необходимо было затушить его... Я плохо помню, что было потом. Я очнулся на полу, а мать молилась... Мне показалось, что вся она объята пламенем, и я услышал странный смех отца. Моя сестра Гретель крикнула, что он держит мать совсем близко к огню, -- сам я ничего не мог разобрать!.. Тут Гретель кинулась в чулан, положила в миску любимое кушанье отца и поставила ее на пол. Тогда он бросил мать и пополз к миске, как маленький ребенок. Мать не обожглась, только платье ее было прожжено в одном месте... До чего нежна она была с отцом всю эту ночь, как ухаживала за ним, не смыкая глаз!.. Он заснул в сильном жару, прижав руки к голове. Мать говорит, что в последнее время он часто прижимает руки к голове, словно она у него болит... Эх, не хотелось мне рассказывать вам все это! Будь мой отец в своем уме, он не обидел бы и котенка.
Минуты две мальчики катили молча.