Библіотека великихъ писателей подъ редакціей С. А. Венгерова
СПб., 1910
I.
"Исторія села Горюхина" -- произведеніе въ высшей степени любопытное и въ значительной степени даже загадочное.
Начатое въ 1830 году, въ Болдинѣ же, оно между тѣмъ ничего общаго не имѣетъ съ основными мотивами творчества Пушкина за этотъ періодъ -- съ тѣми мотивами, которые, какъ мы пытались доказать въ нашей работѣ о "Повѣстяхъ Бѣлкина", варьируются на различные лады, то трагическіе (въ "Маленькихъ трагедіяхъ"), то комическіе (въ "Повѣстяхъ"):
Внѣшняя форма пародіи, обиліе и сложность мотивовъ, ее проникающихъ, масса бытовыхъ деталей деревенской жизни и, наконецъ, ея незаконченность, приводятъ въ недоумѣніе многихъ изслѣдователей. Изъ нихъ одни, смутно чуя въ ней что-то необыкновенное, небывалое, расточаютъ ея творцу много лестныхъ похвалъ, но ничего не говорятъ по существу -- таковы Анненковъ, Бѣлинскій и Аполлонъ Григорьевъ. Другіе же, совершенно обходя содержаніе, удѣляютъ главное вниманіе формѣ ея, стараясь отгадать, кого именно Пушкинъ "пародируетъ" въ ней, кого онъ такъ жестоко преслѣдуетъ въ лицѣ "историка"-Бѣлкина. Таковы Страховъ и его послѣдователи, считающіе ее пародіей на искусственный стиль и ложныя формы "Государства Россійскаго" Карамзина (смотри его замѣтки о Пушкинѣ, стр. 27--32); таковъ и г. Черняевъ, усматривающія въ ней скорѣе насмѣшку надъ Полевымъ и Каченовскимъ (Критическія статьи и замѣтки о Пушкинѣ. Харьковъ 1900.). Правда, г. Черняевъ пытается подойти къ "Исторіи села Горюхина" и со стороны содержанія; но и его цѣнныя замѣчанія тонутъ въ полемикѣ со Страховымъ, якобы незаслуженно оскорбившимъ отъ имени Пушкина тѣнь Карамзина, да въ параллеляхъ между "Исторіей Горюхина" и "Исторіей русскаго народа" Полевого.
Критика, такимъ образомъ, очень мало сдѣлала для выясненія основной идеи этого, по выраженію Бѣлинскаго, литературнаго перла. Выясненіе же этой идеи затрудняется еще тѣмъ, что въ "Исторіи" Пушкинъ старательно затушевываетъ свою личность, дѣйствительно переодѣвается въ Бѣлкина, смотритъ на жизнь его глазами, разсказываетъ о самыхъ ужасныхъ явленіяхъ его невозмутимымъ тономъ спокойнаго "историка, наблюдателя и пророка вѣковъ и народовъ" и пропускаетъ все, о чемъ идетъ рѣчь, сквозь его простую душу, почти никогда не обнаруживая за его спиной своего присутствія. Получается безусловная, художественная мистификація, весьма искусно гримирующая личность творца, по не менѣе искусно затушевывающая центральную идею этого произведенія.
Если ко всему этому еще прибавить, что нѣтъ почти никакихъ фактическихъ данныхъ, которыя могли бы бросить хоть слабый свѣтъ на мотивы и цѣли, которыми руководствовался художникъ, то ясна станетъ безвыходность положенія изслѣдователя. И ему по необходимости остается только гадать, ограничиваться одними только болѣе или менѣе правдоподобными соображеніями психологическаго свойства.
II.
Нѣтъ сомнѣнія, что форма пародіи, въ которую Пушкинъ хотѣлъ облечь свою "Исторію села Горюхина", не случайна. Она безусловно была подсказана ему сильнымъ желаніемъ посмѣяться надъ кѣмъ-то и зло посмѣяться. Можетъ быть онъ дѣйствительно хотѣлъ "пародировать" Карамзина или Полевого, а можетъ быть онъ имѣлъ въ виду и иныхъ современныхъ ему историковъ и просто писателей, съ "ученымъ видомъ знатока" отстаивающихъ старыя, набившія уже оскомину истины, выдавая ихъ за новыя, и важно опровергающихъ никѣмъ не поддерживаемыя или давно уже отвергнутыя ложныя мнѣнія? Ниже мы остановимся на этомъ вопросѣ. Но какъ бы ни была своеобразна эта форма и какую бы роль она ни играла, мы все же не сумѣемъ постичь чрезвычайно сложный творческій процессъ Пушкина въ этомъ произведеніи, если будемъ исходить только изъ нея. Намъ думается, что художника прежде всего являются образы и ихъ взаимоотношенія, словомъ то, что составляетъ сущность содержанія, а потомъ уже соотвѣтствующая форма, которая, конечно, можетъ еще видоизмѣняться подъ вліяніемъ различныхъ второстепенныхъ мотивовъ, нѣсколько осложняющихъ и само содержаніе.