Вотъ почему намъ кажется, что мы поступимъ правильнѣе, если изберемъ обратный путь -- если, исходя изъ содержанія, будемъ слѣдить за тѣмъ, какъ оно постепенно растетъ, осложняется и, впитывая въ себя самые разнообразные мотивы, выливается въ концѣ въ загадочную форму пародіи.
Въ этомъ отношеніи можетъ быть слѣдуетъ прежде всего обратить вниманіе на то, что "Исторія села Горюхина" написана въ Болдинѣ, въ разоренномъ имѣніи отца поэта, Сергѣя Львовича Пушкина, извѣстнаго своими сибаритскими привычками и неумѣньемъ вести хозяйство, къ которому относился съ полнымъ пренебреженіемъ. Можетъ быть именно эта деревня и служила художнику натурой, съ которой списывалъ житье-бытье горюхинцевъ?
Въ "Исторіи" имѣется нѣсколько деталей, наводящихъ на мысль о томъ, что Пушкинъ находился во власти родныхъ картинъ и личныхъ воспоминаній, когда писалъ ее. Такъ, разсказъ Бѣлкина о своемъ возвращеніи въ Горюхино и о той трогательной встрѣчѣ, которую устроили ему дворовые, безусловно воспроизводитъ то радостныя минуты, какія переживалъ Пушкинъ, когда пріѣзжалъ въ Михайловское. Въ письмѣ къ Вяземскому отъ 9-го ноября 1829 года онъ пишетъ: "...деревня мнѣ пришлась какъ-то но сердцу... Ты знаешь, что я не корчу чувствительности, по встрѣча моей дворни, хамовъ и моей няни -- ей Богу пріятнѣе щекотитъ сердце, чѣмъ слава, наслажденія самолюбія, разсѣянности и проч."...
Возможно, что и для Архипа Лысаго Пушкинъ пользовался готовой моделью среди многочисленной дворни отца, выдѣлявшей изъ себя и балладописцевъ и стихотворцевъ.
Вполнѣ возможно, что Пушкинъ имѣетъ въ виду своего отца, когда въ "баснословныхъ временахъ" говоритъ о тѣхъ "внукахъ богатыхъ дѣдовъ, которые, не умѣя отвыкнуть отъ своихъ роскошныхъ привычекъ, требовали полные доходы отъ имѣнія въ десять кратъ уже уменьшившагося".
Такимъ образомъ можно, пожалуй, думать, безъ особаго риска ошибиться, что именно бытъ, образъ жизни и нравы болдинцевъ и послужили первымъ побудительнымъ мотивомъ для созданія "Исторіи", что именно въ Болдинѣ онъ черпалъ свѣжія краски для изображенія "горюхинцевъ". Вѣдь надо помнить, что Пушкинъ почти всегда исходитъ изъ реальной дѣйствительности -- почти всегда живые образы претворяетъ въ свои многообъемлющіе національные или общечеловѣческіе типы.
Но какъ истый геніальный художникъ, Пушкинъ никогда не довольствуется изображеніемъ данной конкретной картины,-- онъ всегда въ малой каплѣ ищетъ отраженія всего солнца, въ данномъ конкретномъ образѣ -- чертъ характерныхъ для цѣлой исторической полосы, для цѣлаго класса или націи. У него всегда типы -- символы, поражающіе своей обобщающей силой.
Вотъ почему онъ и здѣсь поднимается надъ бытомъ и, черпая изъ него матеріалъ, творитъ картину, въ которую укладывается вся деревенская Россія Николаевской эпохи, создаетъ великій символъ, подъ который можно подвести любой уголокъ закрѣпощенной родины. Мы вѣдь ясно ощущаемъ, какъ рамки данной конкретной жизни раздвигаются, мѣстныя краски испаряются и собственныя имена превращаются въ нарицательныя.
Можетъ быть здѣсь, въ Болдинѣ, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ крестьянскаго безправія, вновь вспыхнули его прежніе политическіе идеалы, которые тлѣли въ его душѣ и въ Николаевскую эпоху? Можетъ быть онъ своей "Исторіей" только лишній разъ доказываетъ, что всегда оставался вѣренъ своимъ завѣтнымъ стремленіямъ, которыя онъ выразилъ съ такою мощью въ молодые годы въ стихотвореніи "Деревня", проникнутомъ чувствомъ глубокаго негодованія на крѣпостное право.
Пушкинъ ясно была необходимость освобожденія крестьянъ и тогда, когда многіе политическіе дѣятели изъ среды декабристовъ относились еще довольно холодно къ крестьянскому вопросу. Такъ еще въ 1822 г. онъ писалъ: "нынче наша политическая свобода неразлучна съ освобожденіемъ крестьянъ".