И можетъ быть, тотъ, кто заговорилъ раньше другихъ о великой идеѣ свободы, замолчалъ послѣднимъ...
С. А. Венгеровъ, свѣряющій Пушкинскій текстъ съ его рукописями, хранящимися въ Румянцевскомъ музеѣ, открылъ одну, кажись, маловажную деталь -- вмѣсто Горохино слѣдуетъ читать "Горюхино"; но это одна изъ тѣхъ счастливыхъ деталей, которыя иногда бросаютъ цѣлый снопъ свѣта на весь характеръ и смыслъ произведенія.
Какъ ни явно изъ содержанія, что Пушкинъ символизируетъ въ "Исторіи" всю Россію, все же названіе "Горохино" отдаетъ чѣмъ-то смѣшнымъ, несерьезнымъ. "Горюхино" же сразу говоритъ за то, что художникъ вкладываетъ здѣсь серьезный общественный смыслъ, что онъ смотритъ дальше быта, что онъ рисуетъ не случайную картину случайныхъ людей, заброшенныхъ въ отдаленный уголокъ, а широкій фонъ, на которомъ у мѣшается вся Россія.
Въ этомъ отношеніи самой замѣчательной является центральная часть "Исторіи", носящей названіе "Баснословныя времена",-- та часть, гдѣ Бѣлкинъ порою сбивается съ своего неестественнаго повышеннаго тона и начинаетъ разсказывать простымъ языкомъ Пушкинской прозы. Можетъ быть, "Баснословныя времена" и есть то ядро, откуда исходитъ художникъ, и къ которому подомъ уже, при осложненіи содержанія иными мотивами, присоединяется автобіографія Бѣлкина и "времена историческія" -- разсчитанныя главнымъ образомъ на пародію?
"Темныя преданія гласятъ" -- наивно и простодушно разсказываетъ Бѣлкинъ, въ "Баснословныхъ временахъ",-- что "нѣкогда приказчиковъ не существовало; старосты никого не обижали, обитатели работали мало, а жили припѣваючи, и пастухи стерегли стадо въ сапогахъ"... Но мы не должны обольщаться этой очаровательной картиной -- "это не болѣе, какъ миѳа, свидѣтельствующая только о томъ, что люди не довольны настоящимъ и украшаютъ невозратимое минувшее цвѣтами своего воображенія", ибо "на будущее по опыту у нихъ мало надежды", такъ какъ опытъ говоритъ, что 4-го мая былъ битъ Тришка, 6-го Сенька, 9-го опять Тришка и т. д. безъ конца.
А "вотъ что достовѣрно" -- и достовѣрно не для одного только Горюхина, а для большей части тогдашней крѣпостной Россіи -- что въ теченіе извѣстнаго времени родовыя имѣнія раздроблялись, приходили въ упадокъ, а "обѣднѣвшіе внуки богатыхъ дѣдовъ, не умѣя отвыкнуть отъ роскошныхъ своихъ привычекъ, требовали прежніе полные доходы отъ имѣнія въ десять кратъ уже уменьшившагося", а это неминуемо должно было привести къ полному разоренію крестьянъ, къ все болѣе возраставшей ненависти между господами и рабами и къ усиленнымъ репрессіямъ со стороны первыхъ.
Достовѣрно и то, что въ любомъ уголкѣ Россіи жизнь мужика опредѣлялась капризной прихотью, можетъ быть даже и не плохихъ по характеру Бѣлкиныхъ, изъ туманнаго далека диктовавшихъ свою волю черезъ намѣстниковъ, въ просторѣчьи приказчиками именуемыхъ, которые понимали эту волю по своему и всюду приказчики имѣли свои особыя "политическія системы", главнымъ основаніемъ которыхъ служила слѣдующая аксіома: "чѣмъ мужикъ богаче, тѣмъ онъ избалованнѣе, чѣмъ бѣднѣе, тѣмъ смирнѣе, вслѣдствіе сего надо стараться о смирности вотчины, какъ о главной крестьянской добродѣтели". А эта "аксіома вездѣ" должна была привести къ тому, что села "Горюхины" въ нѣсколько лѣтъ совершенно обнищали, базары пустѣли и пѣсни Архиповъ Лысыхъ умолкали.
На фонѣ такого безправія и нищеты мужикъ дичалъ, превращался въ тупое и покорное животное, безмолвно принимающее удары своего хозяина. И "граждане" -- разсказываетъ дальше "историкъ" -- на внезапныя бѣды, сотрясавшіяся на ихъ головы въ образѣ "человѣка въ картузѣ и въ старомъ голубомъ кафтанѣ отвѣчали" безсмысленнымъ почесываніемъ затылковъ, а послѣ грозныхъ окриковъ въ родѣ: "небось, выбью дурь изъ вашихъ головъ", опускали носы и "съ ужасомъ расходились по домамъ".
И не въ одномъ только Горюхинѣ, а всюду, въ дни и часы досуга или праздниковъ народъ "шумно окружалъ увеселительное зданіе (кабакомъ въ просторѣчіи именуемое)" напивался до потери сознанія и засыпалъ "гдѣ-нибудь въ переулкахъ за заборами ".
Дикимъ и озлобленнымъ, имъ иногда сильно хотѣлось на комъ-нибудь вымостить свою злобу, и тогда съ сладострастной жестокостью отупѣвшаго раба безумно глумились надъ существомъ, еще болѣе безправнымъ, чѣмъ они, будь это измученная рабочая лошадь или на козлахъ сидящій "оборванны и жидъ".