И Луиза изъ Пира, которая тамъ слышитъ "ужасный зовъ чернаго бѣлоглазаго демона", воплотилась здѣсь въ добрую сорокалѣтнюю подругу нѣмца Шульца со свѣжимъ, какъ моложавый огурецъ, лицомъ и съ двойнымъ, расплывшимся отъ пива, подбородкомъ.
Предъ нами, по существу, одинъ и тотъ же фонъ, но зарисованный совершенно различными красками: вмѣсто мрачнаго, пугающаго въ "Пирѣ", онъ здѣсь, въ "Гробовщикѣ", получилъ оттѣнокъ тихій, спокойный и нѣсколько даже веселый.
Но если "Гробовщикъ" по фону похожъ на "Пиръ во время Чумы," то по фабулѣ, а также по нѣкоторымъ деталямъ, онъ напоминаетъ "Каменнаго Гостя".
При всемъ кажущемся различіи, "Пиръ во время чу мы" имѣетъ очень много общаго съ "Каменнымъ Гостемъ" хотя бы въ одинаковой настроенности. Донъ Жуанъ, подобно "пирующимъ", справляетъ вѣдь вѣчный танецъ на могилахъ. Кладбище, смерть, убійства -- вотъ обстановка, въ которой вырисовывается беззаботный, смѣлый и жизнерадостный образъ головорѣза. Высшіе моменты его любовныхъ экстазовъ всегда сопровождаются замогильными тѣнями, и въ его ликующія пѣсни любви и возрожденія всегда врывается тяжелый хрипъ предсмертной агоніи. Если онъ его не слышитъ, то только потому, что онъ весь растворяется въ переживаніяхъ даннаго момента. Вся его жизнь сплошной "Пиръ во время чумы", съ той лить разницей, что онъ тотъ же ангелъ жизни для себя и смерти для другихъ. Онъ-то навѣрно знаетъ, что есть "упоеніе въ бою и бездны мрачной на краю",-- онъ самъ часто свѣшивается надъ этой бездной, и въ своемъ божественномъ легкомысліи осмѣливается даже бросить вызовъ одной изъ обитательницъ ея -- тѣни Командора.
"Хвала тебѣ, Чума, намъ не страшна могилы тьма, насъ не смутитъ твое призваніе" -- такъ поетъ, дѣйственно поетъ, одинъ изъ "пирующихъ", вѣчно юный Донъ Жуанъ, надъ которымъ, кажется, и смерть не властна. Вотъ почему Донъ Жуанъ представляется намъ образомъ, отдѣльно выхваченнымъ изъ всей картины "пирующихъ" -- этюдомъ, углубленнымъ и болѣе детально разработаннымъ.
Такимъ образомъ среди "пирующихъ во время чумы" двое только искренно не боятся смерти -- Донъ Жуанъ и гробовщикъ.
Комичной кажется параллель между ними. Но все же она напрашивается. Предъ вами безусловно одна и та же фабула, одно и то же явленіе, только иначе освѣщенное. Они оба призываютъ мертвецовъ и рады съ ними встрѣтиться. Донъ Жуанъ, опьяненный любовью донны Анны, дерзаетъ вызвать статую Командора, чтобы она стояла на часахъ, когда онъ будетъ наслаждаться свиданіемъ тайнымъ съ его женой. Гробовщикъ, тоже опьяненный... виномъ и полушампанскимъ, зоветъ къ себѣ мертвецовъ на новоселье.
Въ чемъ, собственно, различіе мотивовъ и настроеніи обоихъ нарушителей покоя подземныхъ обитателей? Донъ Жуанъ вспоминаетъ о мертвецѣ лишь въ минуты наивысшаго экстаза, когда стирается грань между двумя мірами. У него образъ смерти появляется, въ силу контраста, при паи высшемъ напряженіи жизни, когда онъ "въ величайшемъ восторгѣ пѣть готовъ, радъ весь міръ обнять и счастливъ, какъ ребенокъ". Опьяненный жизнію, онъ дерзко вызываетъ грозный призракъ смерти. Гробовщикъ же зоветъ мертвецовъ, какъ равныхъ себѣ, какъ старыхъ знакомцевъ, съ которыми провелъ всю свою жизнь. У него -- не кощунство и не дерзкій вызовъ упоеннаго жизнію, а смиренное. почти равнодушное обращеніе къ обычной средѣ. Понятно, что оно немыслимо въ обычномъ трезвомъ состояніи въ силу всего его душевнаго уклада; но зато оно совершенно естественно въ угарѣ похмелья, когда контроль со стороны разума ослабѣваетъ, и когда фантазія, питаемая образами обычной обстановки, виртуозно скачетъ.
Мертвецы радушно принимаютъ любезное приглашеніе Прохорова и являются къ нему на новоселье такъ же, какъ и статуя Командора къ доннѣ Аннѣ. И на него наступаетъ скелетъ, но не съ угрозой, а съ распростертыми объятіями. И лишь случайное недоразумѣніе возбудило гнѣвъ мертвецовъ, которые навѣрно ушли бы съ миромъ домой.
Такъ исключительность и внезапность обстановки чумнаго пира, поражающія воображеніе и настраивающія на трагическій ладъ, претворились къ обычное состояніе, въ будни Гробовщика Такъ на фонѣ этихъ будней дерзкій вызовъ Донъ Жуана превращается въ пьяную выходку человѣка, совершенно неспособнаго къ тѣмъ восторженнымъ порывамъ, когда стираются грани между двумя мірами, когда невозможное становится возможнымъ... Такъ появленіе грозной статуи Командора, символизирующей собою пробужденіе совѣсти или судъ высшей правды, претворяется въ кошмарный сонъ пьянаго гробовщика, постоянно думающаго о мертвецахъ, въ силу своей профессіи.