Оба они не умѣютъ распредѣлять явленія по категоріямъ добра и зла, эстетическаго и не эстетическаго:-- для нихъ все законно, все имѣетъ свою неотъемлемую прелесть.
V.
Гробовщикъ.
Мы видѣли, что "Выстрѣлъ," по замыслу, по обрисовкѣ типовъ, по основной идеѣ и даже по нѣкоторымъ деталямъ техническаго свойства, весьма близокъ двумъ "маленькимъ" трагедіямъ -- "Моцартъ и Сальери" и "Скупому рыцарю." Мы пытались доказать, что въ лицѣ Сильвіо имѣемъ дѣло съ той же трагической душой, что у Сальери и стараго барона, помѣщенной только въ иную обстановку, въ иную среду, а потому съ перваго взгляда кажущуюся намъ совершенно иной. Вѣдь Сильвіо безусловно личность сильная, съ кипучими страстями, съ могучей волей и незауряднымъ умомъ -- словомъ, личность вполнѣ годная для героя трагедіи. Пушкинъ, творя его, несомнѣнно, пребывалъ въ настроеніи художника-трагика: и эта высокая температура творчества и взволнованность мѣшали просто подойти къ прозаическому, по обстановкѣ, сюжету. Вотъ почему Сильвіо кажется намъ, между прочимъ, нѣсколько мелодраматичнымъ, облеченнымъ какой-то странной таинственностью. Здѣсь какъ бы несоотвѣтствіе между прозаической формой, годной для картинъ бытовыхъ, и трагическимъ содержаніемъ. "Выстрѣлъ" писанъ на той же творческой высотѣ, на какой Пушкинъ творилъ свои трагедіи. Здѣсь, во всякомъ случаѣ, нѣтъ и тѣни того "лукавства ума", которое угодно большинству толкователей Пушкина усматривать во всѣхъ повѣстяхъ Бѣлкина, не исключая и "Выстрѣла". Здѣсь художникъ исключительно серьезенъ.
Но "Гробовщикъ" разсказъ шуточный. Сотворенный на томъ же фонѣ смерти и разложенія, на которомъ созданы вся трагедія "Пира во время чумы" и трагическій финалъ "Каменнаго Гостя", имѣя съ ними много общаго въ отдѣльныхъ деталяхъ, "Гробовщикъ" -- воплощеніе беззаботнаго веселья, самаго добродушнаго юмора.
Здѣсь художникъ не боится пугающихъ призраковъ замогильныхъ тѣней,-- освобождаетъ себя милымъ смѣхомъ, отдѣлывается отъ нихъ веселой шуткой.
Въ "Пирѣ" страхъ смерти усиливается всего больше отъ того, что его пытаются изгнать ужаснымъ весельемъ, сулящимъ недолгое забвеніе. Раздаются "шутки, повѣсти смѣшныя, отвѣты острые и замѣчанія, столь ѣдкія въ ихъ важности забавной", слышится звонъ рюмокъ, восклицанія, вакхическія пѣсни, рожденныя "за чашею кипящей" въ пиру разврата, бокалы "пѣнятъ дружно"; здѣсь "дѣвы-розы пьютъ дыханье"; здѣсь будто не страшна могилы тьма; и "не смущаетъ ея призванье..." Для мятущагося я нѣтъ другого исхода, какъ уйти отъ себя, предаться забвенью, въ вакханаліи топя страшные призраки смерти.
Вѣдь весь ужасъ чумы во внезапности, въ неожиданности, въ томъ, что она отравляетъ настоящій моментъ, нашептывая каждой индивидуальности о грозящей ей гибели. Вотъ почему надо уничтожить это самое чувство индивидуальнаго, растворить его въ необузданныхъ оргіяхъ. Но сквозь щели запертаго дома врываются грозные звуки похороннаго марша и стукъ колесъ огромной телѣги, наполненной мертвыми тѣлами; звуки перевоплощаются въ ужасныя тѣни,-- онѣ лепечутъ ужасныя, невѣдомыя рѣчи, и слова ихъ врываются въ веселыя пѣсни пирующихъ:-- и въ жалобныхъ стонахъ задумчивой Мери, и въ буйныхъ выкрикахъ бойкой Луизы, и въ вольныхъ напѣвахъ молодого повѣсы, и въ звонѣ рюмокъ и восклицаніяхъ -- всюду и во всемъ слышится ужасный зовъ "чернаго бѣлоглазаго демона".
Но вотъ предъ вами тотъ же кладбищенскій фонъ смерти и разложенія. Всю жизнь свою гробовщикъ проводитъ съ мертвецами; всѣ краски жизни слиты для него въ одинъ черный траурный цвѣтъ; вся музыка, что она издаетъ, воплощена для него въ однообразный стукъ колесъ похоронной телѣги, которую онъ самъ возитъ по городу. Онъ сроднился съ этими замогильными тѣнями, сроднился съ ними больше, чѣмъ съ живыми, съ которыми онъ всегда угрюмъ. Онѣ его "Kundleute," на нихъ онъ строитъ все свое благополучіе... въ жизни.
И вмѣсто страха, можетъ быть, радость по поводу смерти, во всякомъ случаѣ спокойное будничное отношеніе. "Привычка свыше намъ дана". Вотъ почему все, "что гибелью грозитъ",-- для него обычное явленіе и не таитъ въ себѣ ни неизъяснимыхъ наслажденій, ни грозныхъ ужасовъ разложенія. Ему чужда лирика разрушенія: онъ не знаетъ ни "упоенія въ бою и бездны мрачной на краю" или въ дуновеніи чумы. Чуждъ ему и страхъ: онъ просто тупо равнодушенъ. И гробовщикъ по своему пируетъ, но не страхъ свой онъ топитъ въ пивѣ и не забвенія онъ ищетъ въ полушампанскомъ, а дѣлаетъ пріятное одолженіе своему сосѣду, хоть онъ и бусурманъ.