Такимъ образомъ въ "Гробовщикѣ" Пушкинъ еще пока настолько далекъ отъ тѣхъ волнующихъ мотивовъ, которые такъ мощно зазвучатъ въ "Пирѣ" и въ "Каменномъ Гостѣ", что претворилъ ихъ въ шуточную мелодію человѣка совершенно иного склада -- человѣка будней. Пушкинъ пока отдѣлывается граціозной и милой шуткой, перломъ художественной прозы, искрящимся весельемъ и здоровымъ юморомъ; довольствуется пока дивнымъ эскизомъ, полнымъ бытовой и психологической правды.
VI.
Метель.
Въ началѣ статьи мы указали, что Пушкинъ стремится къ разрѣшенію вопросовъ, связанныхъ съ индивидуализмомъ, двоякимъ путемъ; что одновременно съ широкими натурами -- Моцартами и Донъ Жуанами, противостоящими тѣмъ гордымъ Uebermensch'-амъ, которые не останавливаются предъ нарушеніемъ высшей правды во имя своихъ личныхъ цѣлей и интересовъ, предъ его взорами носятся еще люди смирные, взятые изъ русской жизни, прикрѣпленные къ русскому быту. Одновременно съ людьми непокорными, дерзкими, признающими свой высшій судъ только за собой,-- людьми съ могучими страстями, непреклонной волей и недюжиннымъ умомъ, онъ видитъ образъ "барышни уѣздной съ печальной думой въ очахъ, съ французской книжкой въ рукахъ," видитъ "на небѣ сѣренькія тучи, предъ гумномъ соломы кучи...",-- словомъ, проникаетъ въ души интересы людей маленькихъ, обыкновенныхъ, живущихъ безъ дерзновенныхъ мыслей и преступныхъ вожделѣній.
Въ Болдинѣ Пушкинъ дописываетъ послѣднія главы "Евгенія Онѣгина", снова переживая въ своей душѣ трогательную любовь къ "милой Танѣ" и легкой ироніей прикрытую жалость къ Онѣгину. И тѣ идеалы всесмиренія и покорности предъ высшей правдой, которые были высказаны столь отвлеченно въ отдаленныхъ отъ жизни образахъ старика цыгана и лѣтописца Пимена, пріобрѣтаютъ уже конкретный бытовой характеръ, примѣняются къ русской дѣйствительности, опредѣляя собою поступки обыкновенныхъ, но чистыхъ сердцемъ людей.
Я васъ люблю (къ чему лукавить),
Но я другому отдана.
Я буду вѣкъ ему вѣрна"...
Татьяна другому отдана не матерью своей, которая "со слезами заклинаній ее молила" и не тетками, возившими ее на собранія и балы, чтобы изъ "архивныхъ" стариковъ одинъ "подсѣлъ и душу ей занять успѣлъ", а той высшей силой, которая руководитъ поступками людей помимо ихъ воли и сознанія.
Та самая Татьяна, сохранившая свою душевную чистоту въ вихрѣ свѣта, "простая дѣва съ мечтами и сердцемъ прежнихъ дней", готовая отдать всю эту "ветошь маскарада, весь этотъ блескъ и шумъ и чадъ за полку книгъ, за дикій садъ, за бѣдное жилище... да за смиренное кладбище, гдѣ нынче крестъ и тѣнь вѣтвей надъ бѣдной няней моей" -- та самая религіозная Татьяна, которая видѣла впервые Онѣгина въ мечтахъ тогда, когда "бѣднымъ помогала или молитвою услаждала тоску волнуемой души", не могла не признать, что это "въ высшемъ суждено было совѣтѣ", что "это воля Неба", если она другому отдана. И она покоряется этой волѣ, которая правитъ міромъ, и спокойно ввѣряетъ ей свое будущее. Воля свыше требуетъ отъ нея вѣрности тому, кому она отдана, и она, покорная, будетъ всю жизнь слѣдовать этой волѣ и, но своему, будетъ счастлива, если не земнымъ, то инымъ, высшимъ счастьемъ. Любовь и всесмиреніе -- тѣ принципы міропониманія русскаго человѣка, на которыхъ зиждется вся мораль Толстого и Достоевскаго -- вотъ что еще открылось Пушкину въ Болдинѣ тогда, когда онъ обратился къ русскому быту, когда попытался проникнуть въ цѣльную душу русской женщины Татьяны.