Начинается объясненіе: "я васъ люблю страстно. И поступилъ неосторожно, предаваясь милой привычкѣ видѣть и слышать васъ ежедневно. (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St. Preux)". Въ этомъ-то и и вся прелесть. Онъ настоящій герой -- онъ выражается точь въ точь, какъ герой ея излюбленнаго романа. Любовное объясненіе продолжается, близится къ концу. Уже готова на ея устахъ знаменитая фраза Татьяны: "но я другому отдана" -- другому, таинственному незнакомцу, на мигъ явившемуся передъ ней, пришельцу изъ невѣдомой дали, подосланному самымъ небомъ или сатаной. Наступаетъ самая эффектная сцена, которой она такъ долго и съ такимъ нетерпѣніемъ ждала. Удивленіе и разочарованіе овладѣваютъ ею въ первую минуту, когда онъ открываетъ свою "ужасную тайну", чтобы "положить между ними непреодолимую преграду" -- пропалъ ея зарядъ, послѣднее слово осталось за нимъ -- исчезъ удобный случай разыграть позу. Но вотъ разсказъ начинаетъ ее заинтересовывать,-- онъ кажется ей знакомымъ, близкимъ. Вѣдь это тотъ самый таинственный незнакомецъ, который такъ жестоко подшутилъ надъ нею -- и онъ у ногъ ея! Разочарованіе смѣняется радостью -- осуществляется ея дѣвичья мечта: выйти замужъ. "Такъ это были вы? и вы не узнаете меня? Бурминъ поблѣднѣлъ и бросился къ ея ногамъ".
Такъ шутливо кончается мнимая драма мнимой героини, простенькой дѣвочки, разыгравшей роль романической страдалицы.
Великій смыслъ, заключающійся въ смиренныхъ словахъ Татьяны: "я другому отдана, я буду вѣкъ ему вѣрна", пріобрѣтается истиннымъ страданіемъ, героинѣ же "Метели" не подобаетъ терновый вѣнецъ. Страданье уготовлено для натуръ исключительныхъ, для личности оригинальной. Страданье надо заслужить -- оно даромъ не дается.
Вотъ она остроумная шутка, изящный водевиль, написанный на тотъ же сюжетъ, что и драма Татьяны.
Такъ прощается Пушкинъ съ образомъ милой Тани, которая становится еще милѣй, еще трогательнѣе отъ сопоставленія съ ея пародіей -- съ героиней "Метели".
-----
Если отнять у "всегда скромной, всегда послушной и какъ жизнь поэта простодушной" Ольги ея веселье, искренность, способность мило щебетать, представить себѣ ее читающей французскіе чувствительные романы и нѣсколько позирующей -- то передъ вами готовъ образъ Марьи Гавриловны. Вотъ почему герой ея романа долженъ быть похожъ на вялаго и туманнаго Ленскаго. Недаромъ онъ носитъ его имя. Онъ такой же мечтательный романтикъ, съ такой же дряблою душой и слабой волей. И онъ въ жизни невѣжда, но ужъ не такой милый, какъ Ленскій. Весь во власти прочитанныхъ романовъ, онъ совершенно не знаетъ личной иниціативы, живетъ и хочетъ дѣйствовать по книжному. Если Ленскій былъ искрененъ въ своихъ туманныхъ порывахъ и неясныхъ увлеченіяхъ, если онъ находился еще въ стадіи переработки чужихъ мнѣній и иностранныхъ идеаловъ, то Владиміръ изъ "Метели" мечтаетъ о томъ, чтобы разыгрывать героя по писанному, рисуя себѣ исходъ въ сладкомъ сантиментальномъ духѣ. Ленскій привезъ изъ туманной Германіи не только кудри черныя до плечъ и всегда восторженную рѣчь", но и пищу для ума -- мысли новыя и пламенныя идеи. Владиміръ же жилъ только жизнью чувства, питаясь одними только фантастическими образами, и то не имъ самимъ созданными, а взятыми напрокатъ.
Онъ умоляетъ "ее предаться ему, вѣнчаться тайно, скрываться нѣсколько времени, броситься потомъ къ ногамъ родителей, которые, конечно, будутъ тронуты, наконецъ, героическимъ постоянствомъ и несчастіемъ любовниковъ и скажутъ имъ непремѣнно: дѣти, придите въ наши объятія".
Смѣшонъ онъ въ своихъ мечтахъ, жалокъ, по не трагиченъ въ своемъ несчастій и его преждевременная гибель ничуть не омрачаетъ свѣтлаго и шуточнаго фона, на которомъ созданъ весь разсказъ.
Послѣ неудачнаго вѣнчанія онъ падаетъ духомъ, запирается дома, не дѣлаетъ никакой попытки объясниться со своей героиней, въ сущности ни въ чемъ неповинной, не дѣлаетъ никакого усилія, чтобы повидаться съ ней, почти умирающей; самъ почти сходитъ съ ума и кончаетъ тѣмъ, что уѣзжаетъ въ армію, умереть гдѣ-нибудь на полѣ брани, какъ умираютъ всѣ несчастные романическіе герои.