Оно и вполнѣ естественно: его разстроенному прочитанными романами воображенію разыгравшаяся непогода и вѣнчаніе его возлюбленной съ какимъ-то таинственнымъ незнакомцемъ должны были показаться въ высшей степени загадочными, имѣющими глубокій мистическій смыслъ. Подобное странное стеченіе обстоятельствъ онъ долженъ былъ понять, какъ угрожающій перстъ свыше, гдѣ несогласны съ его бракомъ.
Такимъ образомъ, Владиміръ представляется намъ пародіей даже на Ленскаго, къ которому Пушкинъ всегда относился нѣсколько насмѣшливо. И про него ужъ навѣрно можно сказать и безъ всякихъ колебаній, что "обыкновенный ждалъ его удѣлъ". "Прошли бы юношества лѣта, въ немъ пылъ души бы охладѣлъ... во многомъ онъ бы измѣнился; въ деревнѣ, счастливъ и рогатъ, носилъ бы стеганный халатъ; узналъ бы жизнь въ самомъ дѣлѣ, подагру бъ въ сорокъ лѣтъ имѣлъ, пилъ, ѣлъ, скучалъ, толстѣлъ, хирѣлъ и, наконецъ, въ своей постелѣ скончался бъ посреди дѣтей, плаксивыхъ бабъ и лекарей". Такъ же, какъ его героиня навѣрно открыла потомъ, какъ вышла замужъ за Бурмина, "тайну, какъ супругомъ единовластно управлять; солила навѣрно на зиму грибы, вела расходы, брила лбы, ходила въ баню по субботамъ, служанокъ била осердясь -- все это мужа не спросясь"...
Если дѣйствительно отъ трагическаго до комическаго одинъ шагъ, то это блестяще было доказано Пушкинымъ. Тѣ же сюжеты, которые вдохновили его на созданіе великихъ трагическихъ сценъ и дивныхъ главъ "Евгенія Онѣгина", при извѣстной варіаціи, перевоплотились въ граціозныя шутки-пародіи, полныя настоящаго юмора и дѣтскаго веселья.
А въ сущности вовсе ужъ не такъ трагично на свѣтѣ -- шепнуло ему на ухо его "лукавство". Дай посмѣяться надъ самимъ собою, надъ самыми дорогими образами, но не кощунственно -- такихъ надрывовъ душевныхъ Пушкинъ не зналъ,-- а легко, беззаботно, весело, тѣмъ здоровымъ заражающимъ смѣхомъ, который такъ характеренъ для всякой молодой души.
Посмѣяться можно, хоть и весело надъ тѣмъ, что уже изжито, что осталось позади. Нотъ почему намъ представляется, что Пушкинъ уже удаляется отъ тѣхъ образовъ, которые онъ пародируетъ въ повѣстяхъ Бѣлкина; удаляется отъ нихъ навсегда, прощаясь съ ними издалека, незамѣтной для нихъ веселой усмѣшкой. И именно эта-то дальность разстоянія отъ Этихъ образовъ можетъ быть и мѣшаетъ вскрыть ихъ связь съ шутливыми героями повѣстей Бѣлкина,-- ту связь, которая, повторяемъ, существуетъ между водевилемъ и трагедіей, написанными на одинъ и тотъ же сюжетъ и однимъ и тѣмъ же художникомъ.
Простившись съ великими трагическими образами, можно уже перейти къ быту, къ которому онъ уже давно тяготѣетъ -- тамъ искать новой правды, новыхъ идеаловъ. Они уже частью ему открылись при первомъ прикосновеніи къ непосредственной жизни въ "Евгеніи Онѣгинѣ".
Отнынѣ жизнь маленькаго человѣка станетъ ему очень дорога; ее онъ будетъ согрѣвать горячими лучами своей любви, въ ея печали и радости онъ будетъ вникать и ее онъ возводитъ на пьедесталъ въ "Станціонномъ Смотрителѣ", "Капитанской Дочкѣ" и другихъ перлахъ художественной прозы; передъ ней преклоняясь, онъ забудетъ этихъ гордыхъ Uebermsnsch-омъ, въ честь которыхъ онъ создалъ такія могучія симфоніи, какъ "маленькія" трагедіи и "Онѣгинъ".
Отнынѣ его культъ -- маленькій человѣкъ всѣхъ ранговъ и сословій, начиная съ захолустной барышни и "мученика 14-го класса" и кончая сѣрымъ мужикомъ изъ "села Горюхина"...
VII.
Барышня-Крестьянка.