Скупой рыцарь и Сальери психологически родственные типы. Вѣдь Сальери стремится, главнымъ образомъ, къ славѣ, которая есть не что иное, какъ видоизмѣненная власть.

Кажется, что основной мотивъ трагической души Сальери -- зависть; но вѣдь чувство зависти всегда присуще властолюбивой натурѣ. Послѣдняя всегда зорко слѣдитъ за тѣмъ, чтобы не появилась на горизонтѣ новая звѣзда, яркими лучами своими могущая затмить слабѣющій свѣтъ закатной звѣзды. Въ этомъ смыслѣ образъ Сальери есть дальнѣйшее развитіе скупого рыцаря. Можно смѣло себѣ представить, что еслибы старый рыцарь былъ художникомъ и встрѣтилъ на своемъ пути генія Моцарта, то и онъ бы не остановился передъ преступленіемъ. Роднитъ ихъ также и чувство ревности къ своему богу, къ своему кумиру. Рыцарь хотѣлъ бы и "послѣ смерти сторожевой тѣнью сидѣть на сундукѣ и отъ живыхъ сокровища свои хранить, какъ нынѣ". И Сальери, жрецъ, служитель музыки, приходитъ въ неистовство отъ того, что "маляръ негодный пачкаетъ мадонну Рафаэля или фигляръ презрѣнный пародіей безчеститъ Алигьери". Сильвіо же родственъ имъ обоимъ. Онъ представляетъ собою типъ, какъ бы синкретическій, типъ, гдѣ власть и ея родная дочь -- зависть еще не расчленены и не размѣщены по двумъ самостоятельнымъ фигурамъ.

Со скупымъ рыцаремъ онъ сходенъ постольку, поскольку и онъ непосредственно исходитъ изъ идеи власти. И онъ хочетъ первенствовать среди людей, быть царемъ на землѣ, принести жизнь въ жертву своему "я". И Сильвіо утѣшаетъ нѣчто подобное той фикціи, которую создалъ себѣ старый рыцарь, остановившись на полдорогѣ и начавъ боготворить средство, какъ самоцѣль. Правда, довольно смутно, но все же и онъ довольствуется тѣмъ, что онъ "знаетъ мощь свою", что онъ могъ бы убить оскорбившаго его офицера, но "съ него довольно сего сознанья". Тѣнью утѣшенія промелькнула въ его душѣ. Эта фикція и въ послѣдній, самый трагическій для него моментъ, когда идея его рухнула, когда долго лелѣянное имъ мщеніе, которое стоило ему цѣлой жизни, не выдержало натиска со стороны проснувшейся въ немъ совѣсти. "Онъ оглянулся на прострѣленную картину, выстрѣлилъ въ нее, почти не цѣлясь, и скрылся". Онъ могъ бы убить своего врага, онъ могъ бы воспользоваться своимъ средствомъ, которое онъ такъ долго совершенствовалъ, но не хочетъ. Не потому-ли, что и онъ выше своихъ желаній, что и съ него достаточно сознанія своей мощи?

Сходно также и то, что и Сильвіо зарывается въ какую-то глушь, въ какой-то подвалъ, предаваясь одной идеѣ и жертвуя ей всѣми радостями жизни. При его умѣ, талантахъ, силѣ воли и богатствѣ онъ могъ бы блистать въ свѣтѣ, могъ бы дѣйственно проявлять свое стремленіе къ власти. Но и онъ мономанъ и неподвиженъ. И его душевная мрачность отгораживаетъ его отъ всего міра, изолируетъ отъ всѣхъ окружающихъ. И онъ весь во власти своихъ думъ, и онъ сосредоточился на одной только мысли.

Но помимо этихъ психологическихъ черточекъ, мы находимъ много сходнаго въ деталяхъ, такъ сказать, техническаго свойства. Въ этомъ отношеніи "Выстрѣлъ" даже ближе "Скупому рыцарю", чѣмъ "Моцартъ и Сальери", съ которымъ онъ такъ родствененъ въ психологическомъ смыслѣ, что порою кажется, что мы имѣемъ дѣло съ однимъ и тѣмъ же сюжетомъ.

Прежде всего, намъ кажется не простой случайностью, что Сильвіо помѣшенъ въ военную среду. Не есть-ли эта среда съ ея постоянными дуэлями, съ ея культомъ женщины и съ ея неудержимымъ стремленіемъ къ власти, своего рода рыцарство, помѣщенное только въ русскую обстановку, не есть-ли это, такъ сказать, упрощенное, доморощенное рыцарство?

Любопытно также сопоставить первую сцену "Скупого рыцаря" съ началомъ "Выстрѣла". И здѣсь, и тамъ говорится о винѣ, весельи, о турнирахъ или дуэляхъ. У Сильвіо прострѣлена "красная шапка съ золотой кистью, съ галуномъ, на вертокъ это лба". Не напоминаетъ-ли эта деталь сбитый молодымъ барономъ съ головы Делоржа шлемъ? Молодой баронъ хотѣлъ убить ростовщика Соломона за его гнусное предложеніе отравить отца, но затѣмъ одумался и прогналъ его. И Сильвіо могъ убить офицера, нанесшаго ему оскорбленіе, но тоже предпочитаетъ выгнать его.

Любопытно также и то, что, какъ въ "Скупомъ рыцарѣ", такъ и въ "Выстрѣлѣ" въ послѣдней сценѣ участвуютъ три лица, изъ которыхъ одно играетъ умиротворяющую роль. Тамъ герцогъ, по духу своему близкій молодому барону, становится между нимъ и старикомъ; здѣсь -- жена графа -- между мужемъ и Сильвіо.

Можно было бы продолжить параллель, указавъ еще на то, что послѣдняя сцена и здѣсь и тамъ происходитъ въ домѣ этого третьяго лица, что дуэль не состоялась по винѣ активнаго участника.

-----