Кто поверит, что на заре нашей туманной беженской юности, в ту смутную эпоху, когда отправленная нами последняя посылка "Ары" была полностью съедена в советской таможне, несмотря на протесты Учредительного собрания, гастролировавшего на Рю-д-ля-Помп...
В то далекое время, когда соблазны нэпа погружали в вертиж и наиболее стойкие головы...
Одним словом, в те давно миновавшие дни, когда, имея какой-то подозрительный паспорт смущенных народов, мы действительно не знали -- что начать, ложиться спать или вставать...
Так вот, кто поверит, что нам, способным пропить в один вечер трехмесячное жалованье, нам казалось... что веселье, бодрость и жизнерадостность являются пределом святотатства и тройным апогеем смертных грехов?!
В яркий, солнечный день мы проходили, понурив голову, по самой теневой стороне Елисейских полей, озираясь и завидуя, желая и не смея.
При слове -- Мистангэт -- мы готовы были шептать заклинания против нечистой силы...
И все только потому, что Мистангэт была Мистангэт, а не Неточка Незванова.
Но с тех пор мы многое поняли.
Поняли мы и то, что сантиман это одно, а сантим это другое, и что под бешеные звуки самого ненасытного негритянского джаза можно оставаться верным сыном родины, и что кто не улыбается, тот не живет...
3