Большое село Шлыково, в год два базара бывает; на Петров день граблями торгуют, молотками, косами, серпами; на Покров хлебом, кадками, корчагами, гребнями-самопрядями, сенными корзинами. На самой середине села на красной стороне дом двухэтажный ширится, зеленая крыша словно форс задает крестьянским нечесаным избам. Бывало здесь трактир был с постоялым двором купца Писавнина, а теперь: "дом крестьянина".
Есть в Шлыкове и волостной совет, кооперация, и недавно за прудом на пригорке изба-читальня примостилась, и стоит она на просторе словно девка модница, жеманится, ребят молодых к себе завлекает.
В троицын день в Шлыково приезжали рабочие из города, привезли они комсомольцам проволоки три круга, два ящичка и шефами себя назвали, по-родному распрощались. Потом комсомольцы у избы два стычных столба поставили, проволоки напутали, а в избе в середнем простенке трубку приставили. И потянулись в Шлыково из окрестных деревень старые, молодые, девки, ребята.
Из Коновалова почти все молодые мужики ходили, а ребятишки днюют и ночуют в Шлыкове.
Пришел Митька из Шлыкова, к дедушке.
-- Ну уж и говорит же здорово радио. Нет ни проволоки, ничего, а выйдет время, и начнет про все толковать.
Дедушка в бороду себе посмеивается.
-- Милый, я уж давно это знаю. Небось годов тридцать назад я с Егором судился из-за покоса, приехали в город и я в трактир к Павлу Ивановичу с Сергеем Егоровым зашли. Сергей свидетелем у меня был. Только я налил себе в блюдце, слышу над самым ухом, как закричит, закричит. "Паранька моя, косорылая". Смотрю: труба стоит, а под трубой вертится.
Дедушка и глазом подморгнул, а сам так-то ехидно улыбается.
-- Подошел ближе, а вертятся черные такие штуки, на манер как бы приглушки печные, только чернее много, аж светятся. Павел Иванович смеется: "Грамофон, говорит, эта штука называется. Иголки, говорит, по нарезу на черненьких кружках-то ходят, оттого и слова получаются".