И если бы всю эту молчаливую и гордую трудовую скорбь, терпкую, как мордовская брага, если бы собрать всю человеческую скорбь этих дней в один сосуд, она могла бы взорвать мир.
Тугой на думы, Васька не мог сразу уместить в своей голове этих ленинских дней: смерть Ленина все еще казалась ему чудовищным обманом. Только зачем? Казалось, что и мороз в эти дни -- не спроста: он нарочно замораживает медленные жернова мозга, чтобы не дать Ваське додумать до конца какую-то большую-большую мысль. Странное у Васьки ощущение; вот один Ленин лежит в Доме Союзов, к нему идут тысячи и сотни тысяч и сам Васька уже прошел несколько раз мимо него, а теперь Ленин в гробу на Красной площади перед мавзолеем. Но там, в Кремле, за высокой стеной, другой есть Ленин: он ходит по кабинету, потирает руки, посвистывает и хитро улыбается. Пробраться бы в Кремль и обыскать все закоулки!
Был один момент -- Ваське показалось, когда проходили перед гробом, что он вот-вот поймет все события во всем его страшном объеме... но в это время часовой коротко показал Ваське головой, чтобы проходил,-- и черные крылья догадки, накрывшие Васькину голову, как ливневая душная туча, вновь сложились и посерели.
Когда же простуженно-протяжно завыли гудки по всей Москве (в тот момент на станциях, в степях и лесах, по всему СССР остановились поезда, Васька почувствовал, как у него начинают выворачиваться внутренности, волосы холодеют и скрипят. Васька страшно и жалобно, по-детски, по-звериному заплакал и заревел в одно и то же время. И почувствовал Васька себя, одного себя, виноватым в смерти Ленина: в том, что он не видел Ленина, не знает Ленина, никогда не читал его книг, что он, приехав в Москву учиться, вместо учебы связался с пьяной компанией, как дурак влюбился в барышню-дворянку, а она издевается над ним.
Похороны кончились, до жути быстро опустили тело в мавзолей. Ближайшие друзья и ученики Ленина сказали последние слова, а народ не расходился. Все словно ждали чего-то. И всех упорнее, всех мучительнее протискивался к мавзолею и ждал Васька -- Василий Иванович Большаков -- студент советского рабфака, деревенский парень из села Большой Каменки.
Но ничего не случилось.
Певучими ловкими льдинками со Спасской башни падали звуки курантов. От этих звуков еще злее кусался январский мороз, да быстрая зимняя темнота со всех сторон наползала на Красную площадь.
Народ медленно-медленно расходился толпами, и Васька остался в темноте наедине с мавзолеем. И не страх перед покойниками, а детская робость внука перед дедушкой охватила Ваську.
-- Эй, товарищ!-- махнул рукой конвойный, будто выметая площадь.
Васька нехотя последним покинув площадь, и всю дорогу до общежития новое чувство ворочалось внутри. Было стыдно. Досада, злость на себя росла, хотелось волосы рвать на себе, хотелось быть лучше, чище, сильнее.