Ноги Васьки стали деревянными: заплясал на одной ноге, как в детстве, когда после купанья в ухо попадала вода. И так, приплясывая, оттирал людей и снова властно втиснулся в очередь.
И еще раз прошел мимо Ленина и Крупской, Надежды Константиновны -- не мог насмотреться. Спрятаться бы, остаться здесь с ночевкой. Какой счастливец скульптор: сидит все время прямо перед Лениным и его не прогоняют.
К себе на окраину -- в общежитие шел один, и какими-то новыми, незнакомыми казались улицы Москвы. Шел по переулкам, где меньше было народу, где можно было пройти. Только снег за его спиной жалобно торжествовал и с каждым шагом бил Ваську по ушам:
Ленин...
Ленин.
Ленин!
В распределителе лег Васька под отцову шубу и глаза у него были сухие и глаза горели, как у затравленного волчонка.
По горбатому Арбату, с Лубянки, с покатой Пресни плыло людское половодье. Через Москва-реку, по каменным перекладинам мостов, тугими жгутами вытянулись бесконечные колонны крутого Замоскворечья. Людские потоки сталкивались, растекались и широкой лентой опоясывали Кремль.
Шли заводы, фабрики, учреждения, университет. Шли старые, молодые, дети. Шли здоровые и зрячие, шли безногие и слепые.
Снег скорбно хрустел и сердца хрустели скорбью, и в черных полотнищах знамен, в зимней вьюге металась и выла скорбь.