Бушевало прибоем вокруг Дома Союзов темное людское половодье и бередило в Васькиной груди черную рану о Ленине, до которой непереносимо было дотронуться. И чтобы не дотрагиваться, не думать, разбить густеющее горе, Васька молодыми тугими мускулами тупо расталкивал липнущих людей, мешал людскую крутую кашу в котле Свердловской площади: напролом шел к почерневшему от скорби Дому Союзов.
А там внутри, где скорбная очередь по-двое, где молчаливые часовые, где настороженный порядок, совсем спокойно почувствовал себя Васька и, как во сне, вдруг забыл, как и зачем он очутился здесь? И показалось ему, что он уже был здесь когда-то, давно... Но что это завешено черным? Зеркала! Неужто такие большие, во весь простенок?..
Неуемное желание явилось у Васьки: посмотреть себя вот именно в этот день и час -- всего с головы до ног в настоящем большом зеркале.
Когда Васька в общей очереди подходил к катафалку, глаза его высохли: в них горело набожное любопытство. Смотрел глазами и ртом, смотрел на этого, никогда невиданного Ленина, который незримо всегда был с ним.
Сначала Васька боялся, что будет страшно. Но страшно не было. Много людей, торжественно и даже как-то по-барски: почетный караул, цветы и ленты, и все это -- чужое для Васьки, ненужное, робость от этого. И вспомнилось прошлое. Таким маленьким сам себе показался Васька. И люди вокруг гроба какие-то не настоящие, из сказки. Только одна жена Ленина -- Крупская, Надежда Константиновна над гробом -- была родная Ваське и близкая.
Васька смотрел на Крупскую и на Ленина вместе -- и видел свою старую полуслепую мать. Грустит, тоскует мать в деревне -- в Жигулях -- что сын ее в столице, что сын не приезжает даже наведать. Мать и говорить-то по-русски не умеет -- смешно у нее выходит и плакать хочется, когда начнет она коверкать слова на мордовский лад.
-- Она в Москов учить пошел, монь Васькась...
Ваську подтолкнули, не дали Ваське насмотреться на Ленина, не дали додумать какой-то большой мысли...
Вышел Васька со всеми низким ходом в какой-то незнакомый тупик и сразу потерялся: начал искать своих ребят, звать их -- сначала тихо, потом громче. Никого не было. Побежал вокруг Дома Союзов. Шапку-малахай так и забыл надеть. И тяжелее всего в эту минуту было то, что ребята будто сквозь землю провалились. Хоть одного бы встретить: своего -- первокурсника -- комсомольца. Именно ребят хотел видеть, людей своего пола. И если бы его в этот момент спросили: а кто такая Галя?-- не сумел бы ответить.
Подходил к незнакомым людям, заговаривал, но люди молчали. Горели костры на площади. Но костры не грели. И снова захотелось туда -- в этот большой странный дом, набитый онемевшими людьми, идущими в нескончаемом хороводе вокруг немого Ленина.