У Миронова была толстая добродушная фигура. Толстое добродушное лицо. Толстые руки, которые он разводил необыкновенно добродушным жестом.
Словно:
-- И ума не приложу, за что же нас, собственно, обвиняют? Кажется, мы ничего особенного не сделали!
Приятный добродушный голос.
Я любил слушать Миронова.
Но это с трудом удавалось.
Он говорил хорошо.
Но его толстая добродушная фигура, его толстое добродушное лицо, его толстые добродушные руки, его толстый добродушный голос говорили еще красноречивее:
-- Ну, украл! Ну, верно! Кто же говорит, что хорошо? Понятно, скверно. Да ведь и тюрьма-то -- тоже гадость? И так гадостей наделано, а мы еще от себя гадость добавляем. Ну, что же тут хорошего?
Я старался отделаться от этого гипноза добродушия. Слушать, что говорит адвокат. Но фигура, лицо, жесты, голос, тон говорили громче: