Председатель: -- Прошу, господин защитник, не задавать таких вопросов.
Карабчевский: -- Я буду, господин председатель, задавать все вопросы, клонящиеся к выяснению истины.
Но бывали тяжелые минуты.
Минуты тяжких пауз.
Когда в зале властно раздавался один председательский голос.
И человек, к голосу которого прислушивалось в важнейших делах столько сотен присяжных и судей, одна из гордостей русской земли, должен был "уметь молчать", нервно подергивая плечами, словно его тяготил сидевший за плечами "немец".
Но поражений не было.
Как апеллировать адвокату в таких случаях к своим главным, -- скажу, единственным, судьям -- присяжным?
Человека горячего, страстного, вспыльчивого, Карабчевского спасало его выразительное лицо. Спасала та глубина и сила, с которой его душа чувствует всякое попрание права как тяжкое оскорбление.
Спасало его выразительное лицо, которое невольно покрывается смертельной бледностью или чернеет, буквально чернеет, -- или искажается, передавая душевную муку.