Брюнетка кивнула головой.
-- Кто же про Оскара Уайльда нынче не слыхал? Покойник -- первый человек!
-- Вот, вот! Мои-то родные насилу уломали: "Что вам, Оскар Уальдович, стоит? Для видимости! Скрозь церковь пройти?" -- "Как же, говорит, я в церковь пойду, ежели я иконоборец?" Что было! Одначе, как маменька решительно объявила, что без этого ни дочери, ни приданого не выдаст, согласился. Захохотал страшно: "Извольте, говорит, племя трусливых червей! Свершу сей кощунственный акт. Но только знайте, говорит, что я кощунствую". Что было! Маменька, по старой привычке, обыкновенно бал и вечерний стол устроила. Он музыкантам "danse macabre" -- покойницкий танец -- велел играть. В простыне плясал. Будто бы саван! Таково страшно пальцами щелкал -- кровь холодела! За здоровье Вельзевула за ужином пил. И "вечную память" и нам, и маменьке, и всем гостям провозглашал. Духами я всегда душилась хорошими. Настоящими французскими. Не желает. "Хорошенький запах, кричит, тьфу! Я этих нежненьких ароматиков не выношу! Буржуазией, говорит, воняет, земное! Адских зловоний мне!" Ну, откуда я ему адских зловоний возьму? В парадной спальне... Маменька по-старому. Парадную спальню устроили... В парадной спальне серой велел накурить. Ночью бегали, аптекаря будили, серы в порошке покупали. "Это, говорит, мне ад напоминает. Жгите". Чуть не задохлась.
-- Ну? Ну? Брюнетка "горела".
-- Ничего не "ну". Утром встал, сельтерской воды выпил. "Принеси, говорит, мне твои бумаги!" Принесла, что в приданое выдали. "Это, говорит, у тебя, Аксинья..." А раньше Поликсеной звал! "Это у тебя, говорит, в каких бумагах приданое лежит?" -- "В харьковских, говорю, земельных!" -- "Это, говорит, Аксинья, не лафа. В харьковском земельном все ялтинские дачи заложены. А в Ялте, -- знаешь? -- стала революция, дачи до основания жгут. Надоть, говорит, все на облигации Петербургского кредитного общества перевести. -- В Петербурге домов жечь не будут!" Так мне, скажу я вам, тогда под сердце подступило. Бумаги-то несла, -- дрожала. "Что он, декадент, с ними делать будет?.." А он... Лучше бы он тогда их драть или жрать зачал. Все одно, отняла бы. Ну, съел бы одну, две акции. Не разорил бы. Но, по крайности, хоть было бы необыкновенно! А то муж как муж.
Взял ножницы, и которые мамаша, -- в своем волнении, -- вышедшие купоны остричь позабыла, пообстриг. Вы говорите, ваш муж -- ножницы! Вы, извините меня, моя милая, ножниц не видали! Оскар -- вот это ножницы. В книжку, -- книжки у него были, говорит, из человечьей кожи, на переплете Вельзевул изображен во всем его безобразии, -- в эту самую книжечку все бумаги переписал и номера проставил. Память какая! Всякому купону свой срок помнит! Придет срок, -- сейчас в вельзевуловой книжечке справится, проверит, и купончик так ровнехонько обстрижет. Папенька, покойник, -- на что купоны обожал, -- никогда так аккуратно не резал. Маменька теперь в нем души не чает!
Она вздохнула:
-- Да нешто маменьке с ним жить?!
-- Так и живете? -- спросила брюнетка.
-- Какая жизнь! Первым долгом себе легавую собаку купил. "Это, говорит, очень томно, чтоб легавая собака своя была!" Чисто из участка писарь, -- первое удовольствие себе собаку купить. Лакея взял, который бы его брил каждый день чисто-начисто. А прежде ходил Вельзевул Вельзевулом, -- таким я его и полюбила. А бритый-то он мне на что? Бритых-то и без него выбирай было -- не хочу. И в довершение граммофон себе завел, "Тонарм". "Чудесное, говорит, изобретение!" Лежит себе целый день на диване, а "Тонарм" ему арию Таманьо во все горло дует. А "буржуазия", говорил!