Граммофон -- не буржуазия? Поди покури ему теперь серой!
-- Скажите! Иметь деньги и жить без удовольствия... С деньгами надо жить с удовольствием. Тяжело вам?
-- Прежде, бывало, стихи читать примется, в такое волнение придет, что под руку попадет -- вдребезги. Канделябр -- канделябр об ковер, над-каминные часы -- надкаминные часы об пол. Известно, чужое, не жалко. Маменька ему выговаривать примется: "Нешто можно?" Адски хохочет: "Мещане! Я им сердца жгу, а они: "Канделябр!" Да другой канделябр об пол. В доме не было мужчины, -- мог себе позволять. "Все, кричит, изничтожу! Голыми будете! Голые, тогда и насладимся!" А теперь... Попробовал один приятель, стихи чи-таючи, в волнение прийти, -- канделябр в картину запустил. "Полицию!" -- кричит. Насилу уговорила скандала не поднимать, с полицией не мараться. "Протокол, кричит, составлю! К мировому подам! Сборник стихов на складе у подлеца опишу и продам! Все до копейки взыщу!" Едва умолила. Велел с лестницы вдохновенного спустить. Тем и ограничился.
-- А стихи -- почитать! -- какие пишет!
-- Пишет. "Желаю славы я", -- говорит. И даже теперь в круглом формате сборники издавать собирается: "Надоели, говорит, четырехугольные книги. Мещанство!" А что до жизни касается, -- мои ножницы, верьте, матушка, ваших ножниц стоят. Ваши-то еще лучше. К деньгам привыкли. А мои новенькие, стригут чище. Купон увидят -- дрожат с непривычки. Тьфу!
-- Но все-таки есть интересные приятели. Можно утешиться... А у нас что? Опаскудел ситценабивной, утешься, пожалуй, с железником. Тот тебе про аршин, а этот про гвозди. То же на то же менять. Охоты даже нет.
-- И-и, голубушка! Приятели! Декаденты! По книжкам-то они все декаденты значатся. Вы Задерихина фамилию, чай, слыхали?
-- Это который с мужчинами... Даже говорить неудобно... Про себя все печатает?
-- Вот, вот! С письмоводителем, говорит, губернского правления жил. Вы только подумайте! Письмоводителя везде как жену представлял. Так везде и был принят. "У меня, говорит, Иван Иванович об одном только жалеет: что детей у нас нет!" Ужасались все: "Верхов разврата человек достиг!" А увидал у меня подругу Пашу Залетаеву, -- невеста, фабрика за ней, -- сразу от своей веры отрекся. "Вы, говорит, меня другим человеком сделали!" Жениться -- и никаких. "А не то, говорит, еще в худших пороках, чем прежде, погрязну. Детей резать стану и кровь, как квас, пить. И все, скажу, через вас. Осрамлю!" Сдурела Паша, пошла. "Обновлю, говорит, этакий тигр!" А тигр-то теперь цельный день в фабричной конторе сидит, на счетах щелкает, не вытащишь его оттуда. Тигр -- и на счетах! Ну, посудите! Муж как муж. Я так думаю, что и письмоводитель-то был так, для знаменитости. Ничего и запрещенного промеж них не было. Так, для славы про себя в газетах писали. Художники еще! Смотрит, стонет: "Серенькое тут, сереньких тронуть!" Картины пишет -- ничего не поймешь. Гора не гора, небо не небо. Не то слон, не то море! Людей с четырьмя ногами рисует, декадент! А глядишь, с богатой купчихи портрет, устроился, пишет. И декадентства никакого, -- полторы тысячи! Да еще во время сеансов предложение руки и сердца делает. "Не то, говорит, я вам лицо масляной краской вымажу -- в жизнь не отойдет!" Ходил тут к рыбнику одному, -- большой рыбник, икрой занимается, не одни промыслы имеет, -- тоже художник один. Из декадентов. "Ах, говорит, у вас глаза до чего испанские, позвольте зарисовать!" А потом взял да рыбника в виде тореадора на картине и изобразил. Рыбник же картину и купил. Чтоб не выставил. Какая рыбнику охота перед всей публикой супротив быка фигурировать? Звону бы что пошло! Висит теперь тореадор у рыбника в кабинете. На пять тысяч любуется. Пять тысяч за картину дал, и то через полицмейстера.
-- Почему через полицмейстера?