-- И это неизвестно. Татьяна Золотова приехала на станцию Тихорецкую пьяная. В течение нескольких часов, пока надо было ждать поезда, она продолжала пить беспрерывно, и допилась до безобразно пьяного состояния. Ругалась, вела себя непристойно. В этом состоянии человек очень мало отвечает за свои поступки. Кражей мы, обыкновенный народ, называем то же, что и вы, юристы: тайное похищение чужой собственности. Вор крадётся, старается быть незамеченным. А Татьяна Золотова идёт в чужой вагон и трогает чужие вещи не скрываясь, так, что её видят. Вор прячет похищенное. Татьяна Золотова кладёт взятые зонтик и шпагу открыто около занятого ею места. Хоть и есть пословица "доброму вору всё впору", но, когда воруют, стараются украсть что-нибудь покрупнее и поценнее, и выбирают те вещи. которые удобнее спрятать. Ну, зонтик. Но шпага? Скажите, что бы стала делать с чиновничьей шпагой проститутка Золотова в станице Новопокровской? Есть ли на свете вещь более для неё ненужная? Что могла стоить там такая вещь? Сколько можно было за неё взять? Баба, едущая в вагоне со шпагой! Да ведь это сразу, первым делом, бросилось бы всем в глаза! Только бесчувственно пьяному человеку, не понимающему, не помнящему, что он делает, может прийти в голову брать самую ненужную ему вещь, с которой он сейчас же и первым долгом попадётся. По всей обстановке, по всем обстоятельствам, это был скорее пьяный, необдуманный поступок, чем злостная кража. Если есть "особо важные дела", то надо сознаться, что это было особо неважное дело. Так, очевидно, смотрел и следователь. Он, вероятно, считал это дело особенно неважным, особенно пустячным. Иначе подследственной арестантке не давалось бы такой свободы. Отправляя Золотову под арест, следователь наказал, чтоб ей не мешали приискивать себе поручителя. Золотова преспокойно писала письма, посылала телеграммы кому ей угодно. Под арестом она беспрерывно пила и играла даже в карты. Значит, были и партнёры. Она ходила со сторожем по станице, покупала, что хотела, и никто даже не интересовался, что покупает себе подследственная арестантка. Наконец она принимала под арестом гостей: содержатель "увеселительного заведения", куда ехала Золотова, приехавши из станицы Новопокровской, был у неё, угощал водкой, дал два рубля денег. Так важных подследственных арестантов не содержат. Так можно держать именно по особо неважным делам. "Пусть себе делает, что хочет. И всё-то дело его вздор и пустяки". Это и тяжело. Особо неважное дело, и кончилось так трагически.

-- Но кто же знал, что так кончится! Кто мог думать!

-- Знать, конечно, никто не знал. Но подумать стоило. Татьяна Золотова сделала всё, чтоб над её участью подумали. Когда её арестовали как воровку, Золотова покушалась на самоубийство. Обвиняемые часто, конечно, ломают комедию, чтоб напугать или разжалобить. Но покушение Золотовой не было комедией. Когда сняли петлю, Золотову пришлось приводить в чувство. Значит, было-таки серьёзно. Когда ей объявили, что отправят с титулом воровки к родным, -- это известие произвело на Золотову, как говорит "разъяснение", очень удручающее впечатление. Когда ей объявили, что время отправки наступило, она снова была удручена. Как ещё может человек "манифестировать" своё отчаянье? И на это стоило, согласитесь, обратить внимание. В каждом отдельном случае правосудие имеет дело с отдельным человеком. И всегда не лишнее посмотреть: что это за человек?

-- Ну, хорошо! Будем смотреть не с "машинной", как вы называете, юридической, стороны, а с вашей, житейской. Кто бы мог думать, что у проститутки окажется так сильно развитым "чувство чести", что она смерть предпочтёт позору? Проститутка!

-- А почему бы и нет? У всякого свои понятия о чести. Есть тысячи воровок, которые будут смертельно оскорблены, если вы скажете им: "Ты проститутка". Они ответят вам: "Я потому и ворую, что не хочу торговать собой!" Точно так же есть тысячи и тысячи проституток, которых так же ужасно и жестоко оскорбит, если сказать: "Ты воровка!" Она скажет: "Я потому и собой торгую, что воровать не хочу". Предоставьте каждому человеку думать по-своему. Предоставьте думать и так: "Лучше зарабатывать деньги ласками, чем воровать". Почему у проститутки не может быть чувства стыда? Даже особенно болезненно развитого чувства стыда? Вся жизнь её причиняет ей стыд. И стыд проститутки это часто то же, что никогда не заживающая рана, которую постоянно бередят. У человеческого падения есть свои ступени. И как бы низко ни стоял человек, ему страшно стать ещё ниже. У нас, у порядочных людей, есть многое, чем мы можем гордиться: "Я не делаю того-то, того-то, того-то". У проститутки единственное, что служит ей в честь: "Я, по крайней мере, не ворую". И она может дорожить этим, дорожить страшно, как дорожат всем "единственным". Есть проститутки, которые именно потому "беспрерывно" и пьют, что стыд заглушить хотят и не могут.

-- Это уж сантименты.

-- Я знаю, в ваше время "сантименты" не в моде. Суровое время. Холодное время. Чёрствое время. Прежде считалось хорошим "во всяком прежде всего человека видеть". Отыскивать, находить! Нынче это называется "сантиментами". Однако сантименты за себя мстят. За своё упразднение. Без сантиментов, оказывается, нельзя. Без сантиментов вот какие происшествия случаются, как в станице Тихорецкой... "Проститутка" -- это ещё всего не определяет. Это только определение профессии. Очень низкой профессии, но только профессии. Но ведь человек состоит не из одной профессии. А вне профессии, как человек, что он собой представляет? Вопрос, который не лишнее себе задать, с кем бы вам ни приходилось иметь дело: с человеком самой возвышенной профессии или самой низкой. "Проститутка", этим определяются только её отношения к посторонним мужчинам. Всякий может взять её за деньги. Но, кроме этого постороннего, чужого мира у проститутки может быть свой, близкий и дорогой. Есть люди, для кого она не проститутка, а дочь, не проститутка, а сестра. Можно быть проституткой и любящей дочерью, проституткой и нежной сестрой. Можно покрыть себя позором, но бояться покрыть им мать, отца, брата, сестру. Мы -- увы! -- знаем, и для нас -- увы! -- нет сомнения, что для Золотовой явиться в Екатеринодар к родным под конвоем, воровкой, было страшнее смерти. Знали ли её родные о том, что она проститутка? Но пусть даже и знали, пусть даже примирились с этим позором. Но покрыть их головы новым позором! Явиться к ним не только проституткой, но и воровкой! В душе девушки происходила страшная драма. Страшная, потому что она закончилась страшным финалом. И окружающие видели, что происходит эта драма: Золотова покушалась на самоубийство, Золотова была "удручена". Жизнь робко пищала, что надо войти в положение. Но требовалось соблюдение формальностей. И это требование формальностей заглушало робкий голос жизни.

-- Формальностей?

-- Самых законных, конечно. Но формальностей, смею полагать. У Золотовой не было вида. Она обвинялась в краже. Следователю необходимо было знать, кто она такая в действительности, Золотова ли? Он отпускал её, отпускал на все четыре стороны, но требовал 100 рублей залога. Разве требование сторублёвого залога не формальность? От чего это гарантирует? Такая ли это сумма, чтоб человек сказал себе: "Нет, уж лучше в тюрьме насижусь, только таких денег не потеряю". Представим себе, однако, что у Золотовой нашлись бы сто рублей, и она внесла бы их в виде залога. Что бы это доказывало? Что у Золотовой есть какие-то, несомненно, нехорошим путём приобретённые сто рублей. И только. И больше ничего. Представим себе, что содержатель "увеселительного заведения", который приехал из станицы Новопокровской, вместо того, чтоб только угостить Золотову и подарить ей два рубля, внёс бы за неё сто рублей залога. Что бы это доказывало? Что он очень ценит Золотову как проститутку, что она необходима для его увеселительного дома. Всё вопросы, которые совершенно неинтересны для следователя. На единственный же интересовавший вопрос, -- действительно ли она Золотова, -- сто рублей залога не отвечали и отвечать, конечно, не могли. Разве это не формальность?

-- Вот для того, чтобы получить ответ на этот вопрос, следователь и постановил отправить Золотову к родным в Екатеринодар.