-- Какие лошади?
-- Скаковые лошади, беговые лошади. Вспоминаешь, -- а все лошади, лошади, лошади вертятся. Знаете, жиган {В пух и прах продувшийся игрок-арестант.} один помирал. Я в лазарете лежал. Так на соседней койке. При последнем был издыхании, -- бредил. Все, бывало, кричит: "Двойка рубль!.. Семерка угол... Под туза помирил..." На-не, значит. "Два с бока... Поле... Фигура..." Откинулся раз, вытянулся, заклокотало, заклокотало, заклокотало у него в груди. Больные, -- арестанты то есть, -- кричат: "Фельдшера! Фельдшера! Человек кончается!" Прибег фельдшер. А он словно отдыхиваться стал. Тяжело так дышит. Редко. Сильно. Последние дыхания... Шепчет что-то. Губами шевелит. Фельдшер к нему нагнулся. Прислушивается, -- что сказать хочет. Поднялся потом, перекрестился: "Кончен!" -- говорит. А что сказал? "Восьмерка бита!" И помер. Так вот и я. Хочу прошлое вспомнить, -- а только и вижу: круг да лошади. Круг да лошади!
Я вовсе не хочу рассказывать вам трогательной истории о том, как человек высокой нравственности, благодаря преступному влиянию тотализатора, сделался злодеем, грабителем и убийцей.
Я просто хочу рассказать жизнь такою, какова она есть.
Сам Викторов говорит о себе:
-- Я человек скверный. Бродяжить уходил. Не с добрыми целями. За кражи сидел. За убийство судился, за сообщничество. Но был оправдан. Меня на зло всегда позывало. И к таким же людям тянуло. Я в чертополохе вырос.
Викторов из той среды, которая живет на границе между пороком и преступлением. Граница тоненькая, как ниточка, и устоять на ней, балансируя, трудно.
Тетка Викторова -- содержательница публичного дома. Он вырос среди падших женщин, продавцов, покупателей человеческого тела.
-- Деньги все кругом были легкие и вонючие. Такая же и жизнь-с. Поступил я в счетчики в тотализатор -- и тут почувствовал себя как рыба в воде-с. Вот где жизнь! Играю -- и на каком свете живу, даже понять не могу. Прежде-с всякое было. С тотализатора уже ничего, кроме лошадей, из своей жизни припомнить не могу. Зимой я человек. Меблированными комнатами своими занимался, -- ну, там любовницы бывали, ссоришься, миришься. Дельце какое подвернется, -- обделаешь. Но с самой ранней весны, как заскачут, как забегают, -- и до самой поздней осени, до заморозков, -- чисто меня, как кошку, в мешок посадят и крутить начнут. Ничего не разберешь. Что кругом? Да и когда же-с? Не бега -- так скачки, не скачки -- бега. Накануне афишу мозгуй. После выигрыша, после проигрыша опомниться не успеешь, -- новая афиша, на завтра, вышла. Пьешь, ешь, -- о лошадях говоришь, споришь. Заснешь, -- лошади скачут. Остальное-то все как во сне. Одни лошади, -- только и есть настоящей жизни. Нынче с выигрыша пьешь, завтра, как отравленный, по городу мечешься: "Где бы денег достать? Лошади идут верные". Мне теперь оправдываться не к чему уже, -- но только, верите, и преступленье-то я свое как во сне совершил. Часто потом мне в голову приходило: "Господи! Да неужели это вправду было? Может, только приснилось!" Аннушка меня любила и своим имела, постоянным. У нее вещишки были. Какие у ихнего брата вещи бывают? Так, немудрящие! Однако под залог все-таки давали. Я между своим и ее разницы не делал. Продуюсь --
свое, ее в заклад тащу. Не гляжу! Денег она доставала. Делом своим. И деньги брал. Все в одну кашу! Выиграю -- выкупаю, отдаю, дарю. Продуюсь -- опять все тащу! Фортуну с колесом изображаю-с. То наверху, то внизу, -- крутится. И ничего сообразить нет возможности. Ссорились, дрались, отнимали друг у друга, в залог тащили. Только вдруг-с, -- в ту самую ночь, -- очнулся. Что такое? Аннушка на постели мертвая лежит, висок проломлен-с. У меня в руке подсвечник медный. Что случилось? Верите, в первую минуту мне казалось, что я с ума сошел. "Аннушка! -- кричу. -- Аннушка!" Мертвая-с.