-- А ты иноземцев, брат, на эту степь зовешь!
-- Гнусно! Гнусно, брат! -- завыл Тюбейников. -- Представить не можешь, как гнусно! Расхваливаешь им наши места, словно родную сестру или жену с кем устраиваешь. Тфу! Ровно говоришь: "Жена у меня, знаете, очень красива и сложения, знаете, изумительного. Не угодно ли поухаживать"? Тфу! Тфу! За это, может, мне и наказание, ошельмовали! Ошельмовали вконец! Известно, мне потом плевать на них, но теперь бы хоть в морду дать... Все бы легче!
-- Ну, морда-то, брат, в Вержболове осталась. С Эйдкунена уж лицо пошло.
-- Да и кому рыло бить -- неизвестно.
-- Дело-то в чем? Дело? Тюбейников вздохнул:
-- Дело в том, что надо неизвестно за что оплеванным к себе ехать. Ты мое это самое "предприятие" -- будь оно трижды проклято! -- знаешь. Нашлась руда. Нынче все на руде помешаны. "Миллионы в земле!" Произвел изыскание. Дело действительно богатейшее. У меня, брат, все как должно, без обмана. Сам влетать не хочу и других втравливать. Переговорил с крестьянами. Согласны и свои земли пустить. Доверенность мне дали. Махнул в столицы. Капиталистов заинтересовывать. Приехал к одному. Человек молодой, отзывчивый. Кембриджский университет, что ли, там, кончил. В разных обществах такие речи о русской самодеятельности произносит, -- страсть. Журналы философские субсидирует. Выслушал.
-- Тэк-с! -- говорит. -- Только вы не туды-с! Нам тятенька мануфактурное дело оставили. Дело природное-с наше. Оно нас и кормит. А окромя своего природного дела, я только философию и признаю-с!
-- Этакая животина! Кембриджский университет кончил, а "окромя" говорит. Да еще с хвастовством каким-то:
-- Вот, мол, как у нас. Купцы природные, хоша и в английском университете баловались! Ежели бы, -- говорит, -- вы, например, философский журнал для разработки учения господина Ницше, али газету с истинно российским направлением -- чтобы, значит, всяческая поддержка российской промышленности, -- тогда мы согласны заинтересоваться. А руда. Что-с руда!
-- Да ведь, говорю, российская самодеятельность!